— Почему именно в Севилью? Не в Париж и не в Барселону?
— Это мой любимый город. А ты был в Севилье?
— Нет, далеко отовсюду.
— А твой любимый город какой?
Отто долго и старательно думал, курил, разглядывал огоньки в окне. Наконец сообщил:
— Наверное, у меня нет любимого города. Мне везде нравится, с условием, что я не достаю из мешка мокрую зубную щетку.
Рене расхохоталась:
— И что сие означает?
Он, ухмыляясь, начал объяснять:
— Вот приезжаешь ты, допустим, в Гренобль. Катаешь там трассу. Не успел вернуться домой — собирай манатки и шпарь в Кицбюэль, потом в Валь д» Изер, потом в Венген. Про американские этапы я вообще молчу — почти месяц дома не бываешь. Возишь с собой щетку, которая не успевает высохнуть в футляре, и целый мешок грязного белья, не к столу сказать. Поэтому бесконечные переезды достают неимоверно, уж поверь мне.
— Бедненький. Неужели в отеле нельзя ничего в стирку отдать?
— Да что бы ты понимала! Ты так быстро переезжаешь, что они попросту не успеют постирать и высушить, у них до полудня, сутки, срок, а ты в восемь утра уже далеко. И потом, знаешь, сколько стоит постирать трусы в четырехзвезднике, а то и в пяти? Дешевле новые купить.
— А ты у нас скупой?
— Нет, я у нас рациональный. А ты мот?
— Нет, я тоже рациональная, — улыбнулась Рене. — Хотя, конечно, я не экономист и не бухгалтер в отличие от некоторых.
— У меня простой взгляд на вещи, — сообщил Отто. — Я могу отдать тысячу франков за вещь, которая стоит тысячу франков. Но я ни за что не отдам десять франков за вещь, которая стоит 50 сантимов.
— Ну и правильно. А еще говорят, что мужчина отдаст сто франков за пятидесятифранковую вещь, которая ему нужна, а женщина отдаст 50 за стофранковую вещь, которая ей не нужна.
— Именно поэтому распродажи рассчитаны в первую очередь на женщин.
— Сразу видно студента МВА. Слушай, а можно хотя бы про твою сестру спросить? Она тоже учится? Как ее зовут?
Рене знала, что он не любит распространяться о своей семье, но на этот раз он особо не сопротивлялся, только кинул опасливый взгляд на сковородку (мяса в ней уже не было, но Рене выскребала оттуда остатки гарнира и маринованного чеснока). Видимо, смирился с неизбежным.
— Она учится, в Сорбонне.
— Так она живет в Париже?
— Да.
— Она старше тебя?
— Да.
— Хм… а она почему отдельно живет?
— Не знаю. Она с характером.
— Так же, как и ты?
— Я с другим характером. По крайней мере, мне мой характер неприятностей не приносит.
— А ей приносит?
— Полно.
— Подробнее можно?
— Нет.
— Сколько ей лет? И ты не сказал, как ее зовут.
— Зовут Джулиана, ей 22 года. Слушай, а этот трэш, про который ты все время говоришь. Ну, что ты его читаешь. Ты и вправду хватаешь все подряд, или выборочно? Мне кажется, ты очень начитанная.
Рене с радостью ухватилась за возможность рассказать ему про то, что ей нравится — как всегда, ему удалось в очередной раз обвести ее вокруг пальца. А он почти не слушал ее. Он думал о том, о чем отказался рассказывать — о своих родителях и о сестре. Так карты легли, что отец был слишком занят работой и толпами любовниц, мать семья вообще не интересовала, сестра спит что с мужиками, что с бабами и только и умеет, что ловко пользоваться отцовым чувством вины, чтобы тянуть из него деньги. И он не то чтобы стыдился их — вовсе нет. Когда ни один из них не имеет склонности прилюдно полоскать свое грязное белье, нет и опасности, что кто-то заглянет за фасад и увидит реальное положение вещей, а не красивую картинку. Как пелось в какой-то песне — твой отец богат, мать красива, так что успокойся, малыш, не плачь[2]. Влиятельный отец семейства, восхитительная мать, талантливые взрослые дети. Образцовая семья! Вот пусть окружающие так и думают. Он вовсе не обязан вываливать перед кем бы то ни было правду о том, что есть на самом деле. И даже перед этой девушкой, которая, как ни крути, очень ему нравится. И… да. Не «даже», а «особенно» перед ней.
Он вовсе не собирался вываливать ей все семейные скелеты в шкафу, а то она еще сбежит прежде, чем он успеет ей насытиться. Если бы у него был выбор, он предпочел бы родиться в нормальной, обычной семье, пусть без таких денег и без таких возможностей. Но чтобы родители и дети любили друг друга, умели создавать друг другу прочный тыл, а не путались со всем миром кто во что горазд. Но что есть, то есть, ему это не подходит, поэтому он и стал волком-одиночкой в шестнадцать, а к двадцати привык и решил, что жить по-другому даже пробовать нет смысла.