— Да не надо так бледнеть, — хмыкнула Макс. — Конечно, если кувыркнешься на скорости, то мало тебе не покажется. Но далеко не все уезжают с трассы с таким комфортом, как Марцелль, бедняжка. Большинство все же уходят на своих на двоих.
— Когда теперь снова дадут старт?
— Ну, залатают ограду, а следующему, кто там был — Бэйтс? — дадут перестартовку.
— Почему?
Макс терпеливо объясняла, в то время как Артур уже озверел от расспросов сестры и от затянувшейся паузы в соревнованиях и пошел перекурить.
— Потому что стартовый интервал уменьшили. И Джимми Бэйтс успел стартовать до того, как на старте получили информацию о том, что произошел такой инцидент. Скорее всего, кто-то из судей вдоль трассы показал ему желтый флаг. Это означает, что Джимми должен немедленно остановиться и съехать вбок трассы. Думаю, его отправили на один из параллельных склонов, он уже успел подняться на подъемнике обратно к старту. А вообще, скажу я тебе, это не дай Бог — ты стартуешь, тебя останавливают, дают перестартовку… В таких условиях приличное время показать — такого попросту не бывает.
— А с пятьдесят четвертого номера? Бывает? — Рене дрожала от смеси холода и возбуждения.
— Тоже не бывает, — безжалостно сказала Макс. Но великодушно добавила: — Хотя… от твоего Ромингера можно ожидать чего угодно.
От сочетания «твоего Ромингера» Рене расплылась в улыбке. «Он — мой?»
— Посмотри, быстрее, — сказала Макс, подтолкнув Рене локтем. — Вон, видишь, мужик в черно-оранжевом? Вон там, неподалеку от трибуны победителей. Уходит.
— Это кто-то из немцев?
— Правильно. Олли Айсхофер, но его все, от фанов до спонсоров и комментаторов, зовут Эйсом[3]. Ты о нем слышала раньше?
— Конечно. Я же не в вакууме жила.
— Тогда ты, наверное, знаешь, и кто с ним. Видишь?
— Ту маленькую блондинку? Вижу. Но не знаю, кто это.
— Это Таня Гросслинг. Фигуристка.
— Серьезно? Ну и ну!
— Ты не знала, что она — его жена?
— Нет. Вот это да!
— Они не расписаны, насколько я знаю, но уже пару лет точно живут вместе. А вон девушка около трибуны — это подружка Хайнера, во всяком случае, нынешняя. Он милашка, этот Флориан, правда?
— Не знаю, я не видела его вблизи. А рядом кто?
— Вот та рыженькая?
— Да, с ребенком на руках.
— Это Марин Граттон, жена вон того, в сине-белом. Это Филипп Граттон, он на втором месте. На руках у нее Николь, дочка. А рядом, видишь, мальчик? Это старший сын, Лоран. А рядом дядька — это папаша Филиппа. А дама рядом с ним в дурацкой шапке — мать. А вон старшая сестра, Изабель. Раньше она тоже выступала, но уже закончила карьеру. Она старше Филиппа года на три.
— Такая большая семья!
— Да. Они очень дружные и часто приезжают поболеть за него в полном составе.
— Вот это да! — Рене с нескрываемой завистью и тоской посмотрела на Граттона. Как, должно быть, здорово — иметь такую семью, которая тебя любит и приезжает за тебя поболеть в полном составе. Жена, дети, родители… Один за всех, все за одного, и это называется дом, это называется крепкий тыл, и это — то, чего лишена она сама… и Отто.
— Макс… А кто-нибудь приехал поболеть за Отто?
— Не думаю. Он не настолько известен, чтобы иметь большой фан-клуб, который кочевал бы за ним по этапам.
— Я не об этом. Родители, родственники…
— А, эти, — пренебрежительно откликнулась подруга. — Нет. Никогда не приезжали.
— Но почему? — Рене на время даже забыла о своем волнении из-за соревнований. Кажется, Макс что-то знает… может быть, расскажет? И Максин ее не разочаровала.
— Ну, папаша там очень занятой мужик. Банкир, я же тебе говорила. Весьма публичная личность. Сейчас уже не настолько, но раньше часто попадал во всякую светскую хронику как главный бернский плейбой. Симпатичный такой дядька, фактурный, все с моделями и манекенщицами путался. Отто весь в него — любит красоток, кстати. Ну а папаша — банк, бабы, откуда ему взять время приехать за сына поболеть? Да и не стал бы. Ему, как ты понимаешь, не нравится, что Отто от них откололся и пошел в профи-спорт. С тех пор как я знакома с Отто, папаша появлялся на горизонте раз десять, это за пять лет, и каждый раз пытался как-то давить. Вернись домой, займись банковским делом, брось этот дурацкий спорт, обстриги волосы. А Отто, что Отто, на него где сядешь, там и слезешь. Он не любит, когда им командуют. Вот так нашла коса на камень, и привет. Оба упрямые, жесткие и гордые, сначала сильно бодались, как два твердолобых барана, потом пришли к какому-то подобию нейтралитета.
— А мама? — с отцом все было более или менее ясно, слова Макс только подтвердили то, что Рене сама для себя уже успела понять. А вот с матерью дело обстояло по-другому. Почему он никогда о ней не говорит? И почему, когда Рене пытается спрашивать, у него сразу столько грусти в глазах? — Ведь она жива, живет с отцом, они не в разводе?