— О, да, — небрежно уронила Макс. — Но с ней какие-то странности.
— Что значит странности? Она… не в себе?
— Да нет, не это. О ней я ничего не знаю, только то, что она по какой-то причине не общается ни со своими детьми, ни с мужем. Она богатая тетка, офигенно красивая, как нетрудно догадаться, и живет какой-то своей жизнью. Когда Отто было семнадцать, он ломал ногу, был очень хреновый открытый перелом, осколочный, со смещением — ну кошмар, в общем. Он несколько месяцев пролежал в больнице. И вот эта самая так называемая маман не соизволила ни разу появиться в этой больнице, чтобы проведать сына. Как тебе это?
— Ужас. Невероятно. Не понимаю — как такое возможно? Почему?
— Почему и как — я понятия не имею. Отец приезжал к нему часто — я много раз его там видела, мы все тоже постоянно у него крутились. Сестра пару раз. Дед приезжал. Мать — ни разу. Никогда. Он никогда ее не упоминает. Я так понимаю, она формально есть, но фактически… у него просто нет матери.
— Господи, быть не может.
— Может, может, — усмехнулась Макс. — Хочешь верь, хочешь — не верь, но дело обстоит именно так.
— Да уж… А сестра? Ты ее видела?
— Видела.
— Какая она?
Макс пожала плечами:
— Ну, про нее я вообще ничего не знаю. Тоже очень красивая девка, только, в отличие от брата, отлично одета. И очень дорого. Думаю, если продать все, что на ней было все эти разы надето, можно было бы погасить государственный долг какой-нибудь Эфиопии.
— А что она делала? Ну, то есть говорила что-то?
— Да нет, я же говорю, только видела ее вскользь. Ну ты не беспокойся, у Отто и без них сегодня нехилая группа поддержки. Мы-то все тут на что?
— Да, — невпопад сказала Рене. Ей нужно было обдумать и разложить по полочкам все эти сведения. Она для себя твердо решила больше не приставать к Отто с расспросами про его мать. Если это такая болевая точка, то лучше не надо. А про отца и сестру все более или менее понятно.
Она спросила Макс про гигантский монитор, висящий напротив финишного табло.
— Хорошая штука, — сообщила подруга. — Его, по-моему, только сейчас и поставили, в прошлом году не было. Вот смотри — Бэйтс уже на старте. Сюда транслируются изображения с камер, которые стоят вдоль трассы. А еще, заметь, интересные циферки будут, когда он пойдет. Называются отрезками. Секундомеры фиксируют время прохождения определенных отрезков и дают сравнение с временем, которое здесь показал Хайнер. Ну, то есть победитель. Если впереди минус и циферка зеленая, то тот, кто сейчас идет, обгоняет лидера. Если без минуса и красная — отстает.
— Да знаю я, что такое отрезки.
— Ну и хорошо. Только не думаю, что мы сегодня еще увидим зеленые циферки.
— А я думаю, что увидим, — вдруг выпалила Рене.
Макс закатила глаза:
— Он пятьдесят четвертый, Рене! Ну ты же не маленькая, чтобы в сказки верить! Трассу разбили дико, и посмотри, как тепло! И становится все теплее с каждой минутой, уже + 5 на финише! Да если он хотя бы в двадцатку попадет — это уже будет огромный прорыв, сродни чуду!
— Хочешь пари? — Рене была ничуть не менее упряма, чем Отто.
— Продуешь.
— Ставлю ящик пива.
Макс расхохоталась:
— Вижу знакомый почерк! С каких пор ты научилась пиво пить?
— Кто сказал, что в 18 поздно чему-то учиться?
— Так на что спорим — на зеленые отрезки?
— Да. Если будет хоть один — я выиграла.
— Только у Отто или у кого угодно?
— Какого черта? Только у Отто, — решительно сказала Рене. Что ей до других?
— Имей в виду, мой любимый сорт — Шпэтен.
— А наш — нефильтрованный… — Рене со стыдом поняла, что забыла название сорта. Но Макс помогла ей:
— Вэденсвилер, как же. Только здесь ты его не найдешь. Или жди до Цюриха, или спорим на Пауланер, Отто всегда пьет его в отъезде. Только ты не переживай — мне не придется покупать пиво, а у тебя проблем не возникнет, Шпэтена везде полно.
Регерс хмуро посмотрел на своих воспитанников. Оба нервничали безумно, но старательно держали лицо. Ромингеру это удавалось чуть лучше, чем Раффнеру, но ненамного. Герхардту стало стыдно за свой срыв из-за лыж. Самому сорваться так по-дурацки и еще орать на парня, чтобы он держал себя в руках. Свинство. Несмотря на привычку относиться к Отто как к зрелому, взрослому человеку, обращаться с ним на равных, нельзя забывать, что он, в сущности, еще пацан. 21 год. Ровно год назад двадцатилетний Отто стоял тут же на старте, только хорохорился намного больше, чем сейчас. И вылетел в итоге, не успев пройти и половины трассы.