— Где чеснок, поваришка?
Да, даже о том, что он просил ее почистить головку чеснока и разделить на дольки.
— Ой, — сказала Рене.
— Ты не справляешься со своими обязанностями, поваришка. Придется тебя или оштрафовать, или наказать, или уволить. На первый раз позволю выбрать самой.
— А ты ничего не путаешь? Ты меня посадил тут и велел тебя вдохновлять. Вот я и вдохновляю.
— Не борзей, поваришка. Чеснок мне тоже нужен.
— Я не поваришка, а твоя муза, черт тебя подери!
— Как зовут музу кулинарии?
— Рене Браун, — сообщила она и ехидно улыбнулась при виде луковицы, которую он положил на разделочную доску. — Ага, давай. Мне не терпится увидеть, как ты плачешь.
— Обломайся, — Отто снял с крючка на стене старые горнолыжные очки и надел на себя. Она уже давно их заприметила и недоумевала, что они делают на кухне. — Я могу перерезать килограмм лука, и ничего мне не будет.
— Ловко придумал, ничего не скажешь.
— Пользуйся, дарю тебе ноу-хау. Можешь даже роялти не платить.
— Спасибо, добрый дядя.
Он готовил замысловатое блюдо, которое называлось «Жаркое Ури». Рене оставалось только удивляться тому, насколько здорово у него получалось все, за что он брался — в том числе, готовка. Он не задумывался над тем, что делает, не сверялся с рецептом, каждое движение было точным, уверенным и сдержанным — он явно чувствовал себя на кухне как рыба в воде. Когда она сказала, как это классно, что он умеет готовить, он даже немного удивился: «Я просто люблю вкусную еду». По его мнению, это все объясняло.
Отто закончил с луком, снял очки и начал резать капусту. За незашторенным окном было темно, светилась реклама Кока-Колы на одной из соседних крыш, подмигивала и переливалась разными цветами вывеска ресторана, закрепленная вертикально на торце дома напротив. Дождевые капли стучали о жестяной подоконник — Рене подумала, что она не была в Цюрихе больше недели, и такое чувство, что все это время тут не переставая лил дождь. Ноябрь. У Отто чертовски неуютно дома, мебели действительно почти нет, не говоря уже о такой роскоши, как шторы на окнах или хотя бы одно зеркало, кроме маленького в ванной, но она все равно была так рада, что они здесь, у него.
Когда они подъезжали к городу несколькими часами раньше, между ними висело неуютное, напряженное молчание — тот разговор о предохранении и беременности дался обоим тяжело. Если бы оба не хотели друг друга так сильно, все вполне могло закончиться прямо тогда — если бы он отвез ее домой на Фрибурплатц, а сам отправился к себе… и она бы потом часами ждала его телефонного звонка… Но получилось по-другому. Она упомянула обещанный филе-миньон, а он спросил, как она готовит, и вскоре они уже заспорили о том, с чем получается вкуснее — с грибами или с цуккини, потом разговор плавно перетек на баранину, и выяснилось, что Отто знает кучу способов готовки баранины и готов ей продемонстрировать любой хоть сейчас! И они приехали к нему домой, заехав по пути в «Кооп» и закупив все продукты, нужные для кулинарных таинств.
На самом деле, из всей мебели, которая у него была, добрых слов заслуживала только кровать. Огромный антикварный сексодром темного дерева с причудливо вырезанным изголовьем. Отто арендовал эту квартиру у кого-то из своих приятелей, которому она досталась в наследство от дяди. После дядиной смерти всю мебель из квартиры вывезла какая-то благотворительная организация, а кровать просто не смогли разобрать и оставили на месте. Отто поселился тут в шестнадцать, только приехав в Цюрих, и не придумал ничего лучше, чем раздобыть кое-что из мебели на блошиных рынках. Да он и не мог себе позволить ничего иного по своим тогдашним финансам. Вот и обходился шкафом без дверки, креслом без подлокотника, исцарапанным письменным столом (на которым к тому же ножом было вырезано неприличное слово) и обшарпанной книжной полкой. Рене подколола его, предположив, что он сам вырезал неприличное слово на столе (он охотно согласился) и предложила поехать и купить хотя бы диван в гостиную (его слегка передернуло, и она не поняла, почему). Посуда у него была, наверное, тоже с барахолки — все чистое, но ужасающе разномастное, старое и безобразное. Чего стоил хотя бы этот ужасный ковшик, в котором Отто сварил изумительный кофе — именно такой, как им обоим нравилось: горячий, как ад, крепкий, как проклятье, восхитительный, как грех их прелюбодеяния, черный, как ночь.