— Шутка юмора, Браун. Расслабься. А что мы сделаем с твоими ногами?
— Ты вождь, ты и рули.
— Карт-бланш. Понятно. — Отто ухватил ее за щиколотку и оглядел кровать: — Могли бы и изножье такое же сделать. Ничего не получится.
— Какой ужас.
— И не говори. Думаю, тебе придется просто немного согнуть колени и расставить ноги как можно шире.
— Прямо вот так?
Он посмотрел и довольно ухмыльнулся:
— Отлично, малыш.
Он заставил ее кончить два раза прежде чем залез на нее — и еще дважды. А потом они поменялись местами.
Его запястья оказались слишком широкими — длины фиксирующих лент не хватило, и ей пришлось привязать его руки к изголовью собственным шарфом. Он лежал с довольнющей и хитрющей улыбочкой, а у нее в голове вертелась дюжина вариантов, с чего стоило бы начать. Она так сильно желала и любила его — своего чемпиона, героя, своего короля. Он отдыхал, пока она возилась с привязыванием, его светлые волосы вокруг лица были влажные от пота и завились колечками, его мускулистая грудь от тяжелого дыхания так и ходила ходуном, как стройные, лоснящиеся бока великолепного призового жеребца после скачки. Его глаза сияли золотисто-янтарным светом, и в них было столько всего… Столько нежности, ласки, столько желания, и это все было так легко принять за любовь, что Рене потеряла бдительность и размякла. Она прижалась щекой к его плечу и прошептала:
— Ведь ты любишь меня, Отто. Скажи, что ты любишь меня.
Привязанный, голый, поставленный перед необходимостью отвечать на неправильный вопрос. Рене сразу поняла, что совершила промашку, но… какого черта? Она решила идти до конца. Вся нежность исчезла из его глаз — они стали настороженными и непроницаемыми. Он сказал тихо:
— Я тебя боюсь.
— Ты… меня? Но…
Пора было заканчивать дурацкий разговор. Не самая легкая задача даже для сильного, тренированного мужика, привязанного за руки к изголовью кровати — он поднял плечи и дотянулся до ее губ, заткнул ей рот поцелуем, как неоднократно делал за последнее время, когда хотел закрыть какую-то тему. Рене протестующее пискнула, он понял, что она сейчас попытается отстраниться от него и приступить к допросу — у него максимум полсекунды. Его руки связаны всего лишь шарфом, мягким и рыхлым, ангора с акрилом, поэтому ему легко удалось провернуть запястье внутри мягкой петли и освободить левую руку. После этого инициатива оказалась полностью в его руках — он обхватил затылок девушки и прижал ее к себе, целуя так страстно и отчаянно, что у нее голова закружилась. Отто был уверен, что она, помня результаты ее позавчерашней попытки допроса, не рискнет сегодня повторить опыт, но всегда лучше перестраховаться. Ей пора бы уже понять, что если Отто Ромингер не хочет отвечать на вопрос — он и не ответит, даже если его пытать каленым железом. Он целовал ее, пока не почувствовал, что она загорелась в ответ, что она прижимается к нему всем телом. Тогда отпустил и, не дав ей опомниться, фыркнул:
— Малыш, в полицию работать тебя точно не возьмут.
— Почему это? — очень удивилась она — не то чтобы она собиралась в полицию, но почему он об этом вообще заговорил?
— Это называется ты меня связала? А если бы я, скажем, был опасным преступником? — поддразнивал он, его глаза смеялась.
— Ну извини, наручников под рукой не оказалось, — надулась она. Конечно, он выпутался из шарфа — обе его руки были свободны и одна уже тискала ее грудь, а вторая — попку, а шарф свободно свисал с инкрустации в изголовье, как бело-голубое облако. — Ладно-ладно, Ромингер, сейчас приспособим кое-что другое.
Он не думал, что она попытается повторить попытку допроса, поэтому не имел ничего против того, чтобы она снова попыталась привязать его.
Она вскочила с кровати (он, лежа, любовался, как она вертится перед шкафом с одеждой) и наконец вытащила нечто с торжествующим видом:
— Ну вот тебе, мой хороший, теперь не сбежишь.
Колготки. Отто со снисходительной улыбкой скрестил запястья над головой, чтобы ей было удобнее привязывать его. Но она не сделала прежней ошибки — она привязала не обе руки сразу, а каждую по отдельности, и самодовольно и очень плотоядно ухмыльнулась:
— Попробуй-ка теперь выкрутиться, Ромингер.
— Смотря что ты будешь делать, — он прищурился. — Уверен, что я сейчас усну и мне будет глубоко пофиг, привязан я или нет.
Она закусила губу и метнула на него хищный взгляд:
— Вот так, да? Ну спи, дорогой, а я посмотрю, могу ли я тобой попользоваться, пока ты спишь.
Ну все, разговоров больше точно не будет. Отто с довольным видом закрыл глаза. Сейчас она из кожи вон вылезет, чтобы возбудить его так, чтобы он начал упрашивать развязать его. Нет, пожалуй, быть привязанным к кровати — неплохая штука.
— Глазки закрыл? — с ласковой насмешкой спросила Рене. — Вот сейчас нам и шарфик пригодится.
Он почувствовал, как она обернула шарф вокруг его головы и завязала глаза. Забавно.
— Тем удобнее будет спать, — сообщил он и охнул: она ткнула его в ребра — несильно, просто чтобы не умничал.
— Сейчас посмотрим, как ты будешь спать, — с восхитительной чувственной угрозой в голосе промурлыкала она. — Господи, всегда мечтала привязать красивого мужика к кровати и проделать с ним кучу всяких штук.
— Ты это в одной книжке вычитала, или сделала комбинацию из нескольких?
— Что именно? Это? — она лизнула его горло вниз, помедлив между ключицами. — Это было в одной грязной книжонке — потом героиня взяла плетку-семихвостку.
Он зевнул. Ага, плетку…
— А если вот это… — она поцарапала кончиком ногтя его сосок. Отто издал молодецкий храп, показывающий, что он все ее фокусы насквозь видит, и она его ничуть не напугала и ничем не удивила. — Но это было в совсем другой книжке… А, постой, я еще кое-что вспомнила… — Ее острый язычок скользил вниз, она сильно куснула его в живот. — Но в этой книжке для бедного парня все закончилось больницей, а для девушки — тюрьмой…
— Он попал в больницу с кровопотерей, столбняком или просто умер от старости? А ее за что посадили — за людоедство? — спросил Отто с ленивой усмешкой.
Она хихикнула и не ответила, ее губы мягко обхватили его. Он наслаждался — непривычно беспомощный и уязвимый, с завязанными глазами, прикрученными к изголовью кровати руками. Черт, никогда раньше не соглашался, чтобы его привязывали. Хотя предлагали, много раз. Но он никогда и никому не верил настолько, чтобы пойти на такое — уступить контроль, полностью довериться, не думая о том, что из этого выйдет. Он никогда не любил вывертов, ему всегда нравился секс простой и честный, никакие дополнительные штучки вроде наручников его не привлекали — он мог удовлетворить девушку без каких-то вспомогательных устройств, и сам получал массу удовольствия. Но Рене предложила — и он не просто согласился, но и испытывал от этого непривычное, острое наслаждение. Вполне возможно, что, не будь он привязан, он бы уже поставил ее раком и отодрал как положено. Но он лежал, а она продолжала ласкать его. Спешить было некуда, всем сейчас полностью управляла Рене, которой он почему-то доверял безраздельно, и Отто просто отдался восхитительным ощущениям.
Зря. Она поняла, что завела его до точки, но отпустила буквально за пару секунд до того, как он собирался кончить, в последний миг перед точкой невозврата. Это было его собственное лекарство, а как же, он развлекал ее именно так в тот первый вечер дня, когда они стали любовниками. Он тогда немного увлекся и довел ее до слез, не давая ей кончить. Она хочет сделать то же? Ладно, мадам, посмотрим, кто кого. Он не отреагировал — продолжал лежать с блаженной улыбкой.
Рене стояла на коленях перед ним, думая, что делать дальше. Сейчас она остановилась вовремя — она поняла, что пора, по его участившемуся дыханию. Что он там с ней делал в тот раз, когда вынудил умолять его? Она склонилась над ним, прикоснулась губами к его губам. Прошептала чуть слышно:
— Когда ты захочешь, чтобы я тебя отвязала, просто скажи.
Он не ответил, просто лежал молча перед ней — такой прекрасный, такой сильный, такой любимый. Мускулистый и загорелый, и совсем голый, если не считать шарфа, которым она завязала его глаза. По бело-голубому шарфу и синей подушке рассыпались его светло-пепельные волосы. Она снова поцеловала его в губы и начала скользить вниз, ожидая, что он как-то даст ей понять, что ему нравится то, что она делает. Но он молчал и оставался неподвижным. Правда, что ли, уснул?