Прошло довольно много времени, и я уже начал беспокоиться, почему Ибаньес не возвращается.
Еще более перепуганным был отец Станислав.
- А если он нас здесь оставит? – спросил он.
- В Алонсо я уверен, как в себе самом, - успокоил я его.
- А я никогда бы не применил подобную формулировку, - вмешался Леннокс. Излишняя уверенность ведет к погибели.
Тем временем ибериец возвратился, неся волшебную трубку. Очень даже несовершенная и представляющая изображение не слишком резко, тем не менее, с ее помощью можно было прочесть сделанную по-гречески надпись, словно бы та находилась не на самой вершине свода, а на расстоянии вытянутой руки.
Впустите солнце.
- Отличное предложение – расширить отверстие. Вот только как мы могли это сделать?! - воскликнул я. – Камень так высоко добросить нельзя!
- А для чего у нас мушкет! – предложил Дэвид.
- А вы знаете, что как раз близится полдень, - отозвался, как мне казалось, без какой-либо связью с нашим диалогом, Алонсо.
Чуть позже я пришел к выводу, что те, кто запечатывал сокровищницу, оставляя самые различные затруднения, проверял уровень знаний будущих открывателей. Благодаря очередным заданиям, они могли установить, знают ли те компас, изобрели ли уже телескоп, пользуются ли огнестрельным оружием… И, в зависимости от достигнутого ними уровня развития, допустить к какой-то части хранящихся здесь тайн.
Алонсо был самым лучшим стрелком в нашей компании, и это ему досталась честь выстрелить в темный круг, находящийся внутри надписи.
Раздался грохот, полетела пыль и обломки тонкой каменной скорлупы. И тут произошло чудо. Вовнутрь подземного зала попал вертикальный поток света. Сноп жара и конденсированных лучей стоящего в зените Солнца. Господи! Этот светящийся каскад, идущий по выбитой в скале расщелине, упал прямо на одно из зеркал, которое я только что очистил, отразился от него, падая на следующие и следующие металлические листы: удваиваясь, утраиваясь… Это походило на чары, но было всего лишь чудесным размножением реки света. Не прошло и несколько ударов пульса, а подземный дворец был освещен настолько ярко, словно бы тут горели миллионы свечей.
Мы стояли: онемевшие, изумленные, подавленные и очарованные одновременно. Иезуит даже позабыл перекреститься, что обычно делал в подобных ситуациях. Другое дело, что нынешняя ситуация ни в чем не походила на какую-либо иную. Благодаря зеркалам, мы увидели не только всю каменную комнату, но и все рисунки в свежих, ярких красках, пускай вычерченных в египетской манере; но они столь живо обращались к нам, что им не хватало лишь звука и запахов; мы были способны поверить, что видим мир, существующий на самом деле.
Тогда я еще не видел знаменитого триптиха Иеронимуса Босха, изображающего Сад земных наслаждений, но я много о нем читал, а в Париже даже купил копию, сделанную неким анонимом, в которой было множество пропусков, зато передающую содержание необычного живописного творения. Только тот рай Босха был результатом выдумки, видения, сна или какого-то опьянения. А вот глядя на то, что было изображено здесь на стенах, невозможно было не верить, что это картина когда-то существовавшего мира. А может – все чаще мне приходит в голову – еще будет существовать.
Картин здесь были многие сотни, возможно – тысячи, сам я осматривал их довольно недолго, но они въелись мне в память столь сильно, что я уже не забуду их до конца дней своих, а если достанет времени, а я переживу нынешние испытания, напишу их по памяти в качестве знака и послания, направленного будущим поколениям.
Там были звезды, окруженные роями планет, которые, в свою очередь, сопровоздались спутниками; кометы с яркими хвостами и космические катастрофы, в которых одни звезды гибли в результате взрывов – и из них образовывались новые.
Были и люди, похожие на нас, возможно, покрупнее и красивее нас, но эти намерения вытекали, наверняка, из намерений художников. Эти люди шагали сквозь непроходимые леса и сражались с чудовищами, которых не придумало бы воображение ионийцев или ахейцев. Там можно было увидеть пресмыкающихся величиной с собор, с громадными телами и шеями, более длинными, чем у африканской giraffy, которую я видел в зверинце баши в Каире; а еще других, чрезвычайно зубастых, с небольшими лапами и громадной башкой. Были плавающие бестии, походившие на дельфинов с акульими зубами, и летающие – с громадными перепончатыми крыльями и крокодильими пастями.