Не успело солнце склониться к западу, как галера, движимая равномерно работающими гребцами, была уже далеко в море, направляясь к не слишком далеким берегам Сицилии.
* * *
Из данных нам обещаний два оказались правдивыми. В себя я пришел в по-настоящему красивом имении. Главное здание, похожее на дворец, располагалось на склоне холма с зелеными колоннами кипарисов. Понятное дело, что я не знал, что потерял два дня, погруженный в глубоком сне, что был результатом отвара из зелий и выглядящем, скорее, на воздействие Танатоса, чем Гипноса.
Правдой оказалось и то, что там меня ожидал il dottore. Исхудавший, печальный, но, тем не менее, живой. Все же остальное было ложью – вместе с Учителем мы были пленниками.
Понятно, я этого еще не знал, пробужденный, охотно вскочил на ноги, эелая подбежать к il dottore и обнять его, но только рухнул на мраморные плиты, поскольку и руки, и ноги мои были крепко связаны веревкой.
- Это исключительно для вашей же безопасности, - выходя из тени сообщил дон Камилло.
Не знаю, почему, но я представлял этого александрита чрезвычайно худым, бородатым старцем, словно бы вырезанным из картин киприота Теотокопулоса (которого еще называют Эль Греко), в реальности же это был пухлый, хорошо откормленный человечек малого роста, улыбчивый, словно солнышко, которое рисуют дети, воплощающий сплошную порядочность.
Только я не позволил обмануть себя внешностью. И хотя у меня еще не было полной уверенности, в чьих руках я нахожусь, но верно подозревал, что пребываю на Сицилии.
- Где Алонсо? – воскликнул я.
На лице дона Камилло отразилось изумление, словно бы я спросил о количестве людей на Луне или в индейских племенах. Он поглядел на меня, потом на il dottore, выражение лица которого в данный момент казалось совершенно пустым.
- Какой Алонсо? – вежливым голосом спросил он.
- Алонсо Ибаньес, мой приятель. Мы вместе приплыли на Мальту.
- Странные вещи говорите вы, синьор Деросси. Мои слуги информировали меня, что вы прибыли одни. Впрочем, это не Мальта, а Сицилия, и это мое имение Понтеваджио, в котором я с удовольствием принимаю вас в качестве гостей.
- А может, как пленников?
- Веревки будут быстро сняты, как только испарятся нехорошие эмоции, а вы, синьор Деросси, поймете, где кончается сон, и начинается явь. Где иллюзии, а где необходимость. Не думаю, что бы это длилось долго. Надеюсь и на то, что мы встретимся за ужином.
Сказав это, он вышел, оставляя нас с Учителем вдвоем.
Я долго глядел на своего Учителя, не говоря ни слова, пока тот не опустил голову и тяжело вздохнул.
- Я был уверен, что ты поймешь подпись "Гвидо" в этом моем письме и смоешься, куда тебя никто не знает, - сказал он, развязывая мои узы.
- По сути, я и должен был так поступить, - признался я к собственной глупости. – Но, Учитель, зачем вы вообще мне написали, если очутились в руках этого человека?
Я понимал, что заставляю его сделать нелегкие признания, но, собственно, а с чего это я должен был его щадить? Тот какое-то время терл запавшие щеки, словно готовясь прягнуть в глубину. В конце концов, сказал:
- Потому что я хочу жить, Фреддино. Даже ценой унижения! Когда-нибудь ты поймешь, что простым людям легче придерживаться принципов, ставя честь выше нерешительности, а непредсказуемые факторы ценить выше желания выжить. И в этом я ужасно завидую им. Ведь мы, интеллектуалы, не только всегда делим волосок на четыре части и релятивизируем аксиомы. Просто мы знаем, что живой пес стоит больше мертвого льва, а проигранное сражение можно переиграть лишь тогда, когда ты жив. Поэтому, когда из вашего письма я узнал о смерти Сетона, не имея ни малейшего сомнения в том, кто виновник этой смерти, я покинул Париж и отправился к дону Камилло Понтеваджио, прося у него гостеприимства и защиты.
- После того, что он сделал? Когда убил четырех александритов и пытался покончить с вами?
- Потому что я знал, что он делал так, не направляемый слепым гневом, ненавистью или тому подобными эмоциями. Не являясь кровожадным по природе, он просто посчитал это необходимостью. Предаваясь в его руки, я перестал быть для него опасным. Зачем ему было бы меня убивать? Точно так же, как и с тобой.
- Ну а Алонсо?
- Об Алонсо мне ничего неизвестно, - в голосе Учителя прозвучала печаль. – Хотя, принимая во внимание его вспыльчивость и непреклонность, сомневаюсь, чтобы его оставили в живых.