* * *
Подхожу к балюстраде и над вершинами кипарисов гляжу на ночную метрополию. На современную Розеттину, так мало отличающуюся от мира, который превратился в один Громадный McWorld. Но если бы я решился прикрыть веки, быть может, вновь услышал бы призывы портовых перекупщиков, стук колес на деревянной мостовой, жемчужный смех продажных девок из-под "Жестяного Ангела", и очень скоро, непонятно откуда, появился бы запах темперы из моей мастерской, а потом запахи мяса и кореньев, которыми Ансельмо привык приправлять жаркое… Как вдруг, наконец…
Звук полицейских сирен и пульсирующие огни мигалок призвали меня к действительности. Под нижними воротами моей резиденции что-то происходило. Я позвонил Коррадо, который дежурил перед мониторами. Охранник не отвечал. Наверняка, как обычно, дрых на службе. Я затянул поясок халата потуже и вошел в кабину лифта.
Нижний холл моей резиденции представляет собой компромисс между традицией и современностью. Традиция представлена солидной дубовой дверью, современность обеспечивают камеры наблюдения. У полицейского, стоящего перед воротами, была наглая рожа деревенщины из Романии, которому усы, по крайней мере, по его собственному мнению, должны были придать боевой дух и приметы благородства.
- Мы гонимся за беглецом, - коротко бросил он. – Имеются опасения, что преступник мог попасть на территорию вашего имения.
Я заметил, что полицейский шепелявит; возможно, причиной тому был раскрошенный зуб, а может – всего лишь врожденная неряшливость. Помимо того, благодаря камере, я прочитал его визитку: капитан Раффаэлло Серафини. Неплохо!
- Я готов к любому сотрудничеству с властями, синьор капитан, - сказал я, открывая дверь. – Но боюсь, однако, что вы только теряете время. Мой дом построен на недоступном скальном выступе. Единственные входы, то есть эти двери и въезд в гараж, прослеживается камерами днем и ночью. – Я указал на зеленые светодиоды датчиков. – Как сами видите, нет никаких следов тревоги. Ну а подъем по скале без альпинистского снаряжения совершенно невозможен…
Полицейские с фонарями разбежались вдоль стен. Капитан выглядел разочарованным. Тем временем, из служебного помещения вышел полуголый Джино: двухметровая конструкция, состоящая, похоже, из сплошных костей и мышц, брат-близнец Коррадо; лично я их различал исключительно по большей степени тупости, рисующейся на лице Джино.
- А где Коррадо? – спросил он, - почесывая растрепанную башку.
- На верху, - ответил я, не раздумывая, даже не зная, почему я говорю неправду. Чувствовал я себя странно, вот не могу определить этого состояния: с одной стороны там имелся страх,Ю а с другой – любопытство, неестественное возбуждение, и черт его знает, что еще.
- А кого, собственно, вы ловите? – спросил я у офицера.
- Славянина, - с неохотой ответил тот. – Этот дьявол во плоти два часа назад выбрался из пенитенциарного заведения в Рокка Гранде, убил двух санитаров, ранил охранника. Украденную с паркинга машину с пустым баком мы обнаружили в трех сотнях метрах отсюда. У него закончился бензин, так что он бросил машину и дальше, наверняка, бежит на своих двоих.
Я, поняв его, кивнул. Славянин – истинное имя пугающего психопата до сих пор так и не было открыто – с какого-то времени был любимчиком средств массовой информации. ЧЕЛОВЕК НИОТКУДА! ФРАНКЕНШТЕЙН! ГАННИБАЛ ЛЕКТЕР – ДВА!- бульварные газеты осыпали егно эпитетами. Год назад море выбросило его, абсолютно голого, к северу от Сан Леоне. Он свернул шею врачу, пытающемуся сделать ему искусственное дыхание, избил двух спасателей. Усмирил его лишь выстрел из духового ружья и доза снотворного, способная повалить атакующего носорога. Последующие месяцы ни прокуратуре, ни психиатрам, ни адвокату Пьетро Фалаччи не удалось установить с ним контакта. Только лишь ругательства на различных славянских языках были единственным доказательством того, что у него имеются голосовые связки.
Тем временем, осмотр моих фортификаций, вроде как, завершился удовлетворительно, потому что капитан вручил мне свою визитную карточку и извинился за то, что морочили мне голову.
- Если заметите что-нибудь подозрительное, звоните…
Я с трудом сдерживал себя, чтобы не стучать зубами. С каждой минутой страх делался все сильнее, и в то же самое время я чувствовал, что мне никак нельзя себя с этим выдать…