Думаю, что именно так, в путешествии, можно лучше всего узнать страну.
Можно было бы, парафразируя Цезаря, написать: Polonia est omnis divisa in patres tres… (Вся Польша разделена на три части), если бы не то, что сами поляки делят свою Речь Посполитую на две части: Литву и Корону, забывая про третью, крупнейшую – Русь, которая, в силу Любельской унии, отсоединена от Литвы, была включена в Корону. Парадоксов подобного рода в Польше имеется больше – взять хотя бы названия двух местностей, из которых Малая Польша больше Великой Польши, что, впрочем, никому не мешает. Другое дело, что как раз эта ошибка возникла, как мне кажется, из неверного перевода слов Polonia Maior и Polonia Minor, что поначалу должны были означать Прольшу младшую и старшую, то есть ту самую Старшепольшу, откуда началась держава Мечиславов и Болеславов, и где до сих пор находится церковная столица – Гнезно, месторасположение примаса во временах без королевской власти, называемых еще interrex. Нельзя не написать и о четвертой части, которую образует Пруссия, ленное владение Короны, неизвестно почему в Польшу никогда не включенное, хотя случай неоднократно бывал, разве что лишь затем, чтобы немчики, сегодня слабые и разделенные, когда-нибудь устроили полякам неприятный сюрприз.
Что же касается пятой части, здесь мне следует прибавить особую книгу добавить, поскольку такой массы еврейства, как в Литве и на Руси, нигде на свете не найти, и, что самое важное, наши "старшие братья по вере" пользуются там такими свободами, что были, возможно, дишь в Иберии в ее мавританские времена, да в Египте, когда Иосиф был советником фараона. У них имеются свои места культа, школы, университеты; у них есть свои раввины и цадики, собственные суды, даже свой сейм. И если чего они и не имеют, что обычно является атрибутом государства – то это собственной монеты, вот только зачем она им, когда они лучше, чем кто-либо иной, смело всяческой валютой крутят. И наверняка судьба их лучше судьбы крестьян, состояние которых постоянно ухудшается, поскольку на них все время висит барщина, та самая жестокая повинность, которую напрасно искать к западу от Эльбы.
О Польше как о стране парадоксов можно было бы еще долго рассказывать. Ибо нет второй такой страны, которая, являясь королевством, называет себя Республикой, король сам является единственным сословием, хотя, помимо владения троном и титулом, власти у него меньше, чем у какого-нибудь губернатора турецкой провинции.
В Гродно пан Пекарский с нами распрощался, не желая, чтобы кто-нибудь хитроумный связал наше совместное знакомство с теми событиями, которые должны были наступить. Появиться он должен был только в Вильно, наверняка, изменив внешность.
Двор королевы Констанции мы нашли в замке в Троках, обширном, еще средневековом строении, расположенном между озерами. Там же пребывал и ее сын, предаваясь любимому развлечению, каким была охота в ближайшей пуще. Первым, кого мы там встретили, был пан Скиргелла. Увидав меня, он схватил мою особу в медвежьи объятия, восклицая при этом, что я ни в чем совершенно не изменился. Вот о нем я того же сказать не мог, поскольку волосы на его голове сделались реже и поседели, даже в бороде появились серебряные прожилки.
Тут же он стал рассказывать, что говорил относительно меня с королевой, и теперь они имеют в отношении меня большие планы, чем писал об этом в письме. Ибо, inter arma silent Musae (среди оружия музы молчат – лат.), и имеются более важные дела, чем украшение дворцов.
- Королевич Владислав, - продолжал Скиргелла, - которому едва только пятнадцать весен исполнилось, широким миром заинтересован, только не было у него подходящих наставников, если не считать роя придворных дам, которые его лишь баловали, и пары священников, которые обучили его основам веры и немного в языках. Он прекрасно фехтует, ездит на лошади, танцует, но ему пригодилось бы несколько знакомства в сфере свободных искусств…
- И пану кажется, что я мог бы справиться…
- Тут не может быть двух мнений, опять же, тому способствует ваше иностранное происхождение. В этой же стране авторитет земляка признать труднее всего.
Королева приняла меня после обеда. Мне она показалась особой совершенно неинтересной, лишенной красоты и высших интеллектуальных стремлений: типичная венская клуша, которые тысячами сидят в кухнях, готовя еду мужьям и штопая им штаны. Относительно ее супружества с королем Зигмунтом решение приняли правящие дворы и сам папа римский, который выдал разрешение королю-вдовцу вступить в брак с сестрой своей покойной супруги.
Во время этой аудиенции говорил, в основном, Скиргелла, я же, представленный как благородно рожденный Альфредо Деросси Иль Кане, вежливо подтверждал его слова, стараясь произвести на королеву хорошее впечатление. Более-менее длительно я высказался раз, когда Констанция выпытывала про мой алхимический опыт, расспрашивая: не чары ли это. Я ответил, что наверняка – нет, ссылаясь здесь на авторитет императора Рудольфа, который весьма любит эксперименты подобного рода. Рассказал я ей и о процессе трансмутации, за которым наблюдал лично (правда, умолчав о стоявшем за всем этим обмане).