В полдень 14 августа, когда был я в гостях у пана Скиргеллы, появился Пекарский, сообщая, что он покидает Вильно, поскольку семейные обязанности взывают его в родные стороны, где его близкий кузин серьезно заболел, так что теперь нужно ехать сидеть у его постели.
Когда Пекарского расспрашивали, когда же он вернется, тот давал уклончивые ответы, но от всего сердца приглашал к себе в Беньковице. От меня взял письма супруге, обещая, что как только война кончится, вышлет ее ко мне, тем самым заканчивая нашу разлуку.
На конце языка у меня уже была просьба отправить Маргарету в дорогу уже сейчас, но тут же его и прикусил. Дела, с которыми мы все больше делались связанными, были весьма опасными, так зачем я должен был подставлять любимую женщину.
Впрочем, выезд, как оказалось, был только предлогом, поскольку еще тем же вечером я встретился с Пекарским в его армянской версии. Он был чрезвычайно возбужден, но в хорошем настроении. И еще он очень просил, чтобы я лично все время находился при королевиче и пане Осовском, который, благодаря моим стараниям, вот уже пару недель был командующим "малой гваврдии", роты превосходных солдат, собранной для забав и учений Владислава. Роту образовывали несравненные храбрецы, способные выступить даже против целой армии, так как каждый из них уже был проверен в самых сложных заданиях в растянувшейся от "можа до можа" низменности, прозываемой Речью Посполитой.
Я лишь спросил у пана Михала, не предвидит ли тот каких-либо сложностей, надеясь на то, что он выдаст мне метод своих действий. На этот тот ответил, что нет, после чего прибавил предложение, которое весьма заставило меня задуматься, так что грызло меня целую ночь.
- Я воспользовался идеей из вашего рассказа, Иль Кане.
И я понятия не имел, что же это могло значить.
Мне следовало все понять, когда увидел группу итальянских оркестрантов, входящих на хоры, размещенные рядом с пресвитерией, и которые должны были украсить всю церемонию, в особенности же, идущего среди них флейтиста – молоденького, очень красивого, который, как говорили впоследствии, был всего лишь игрушкой в руках дирижера, и в этот день только заменял заболевшего коллегу. Его лицо показалось мне знакомым, хотя я ни за что на свете не мог вспомнить, когда и где мог я его перед тем видеть.
В проведении мессы участвовали три епископа, проповедь должен был прочитать сам Петр Скарга, который, как говорили, соединял риторический талант Цицерона с вдохновенностью Кассандры. Но до проповеди не дошло. Обычный ход богослужения продолжался до того мгновение, когда торжественно прозвучал Магнификат, и вот тут-то юноша, с которого я не спускал глаз, поднес флейту ко рту, но вместо того, чтобы дуть в нее поперечно, взял ее словно пастушескую свирель и направил вниз.
Как потом оказалось, в футляре у него имелись две флейты. Вторая была нужна исключительно для одного сольного выступления.
Сидя неподалеку от королевича, я увидел лишь то, что король Зигмунт вздрогнул, как будто бы его укусила оса. Те, кто сидел ближе, утверждали, что вначале он вроде как подскочил, после чего из уст раздалось краткое хрипение, а потом ноги выдвинулись вперед, а голова опала.
/то заметила королева, но ее крик поначалу утонул в могучем пении, заполняющем весь собор, и только лишь через какое-то время начался страшный кавардак, кто-то начал звать медика, королева потеряла сознание, хор замолчал, оркестр – тоже, а толпа начала вытекать из здания, устроив страшную давку.
Только через какое-то время заметили стрелку, торчащую из шеи Зигмунта Вазы над самым кружевным воротником.
И тут я все понял. И не только то, что Пекарский применил концепцию индейской духовой трубки Алонсо Ибаньеса, о которой я ему рассказывал, но еще и то, что на роль Брута назначил Сильвио – того самого сладенького мальчонку, которого мы вместе с il dottore вырвали из лап синьора Гиацинтуса, и который теперь вырос в юношу красивого, но жестокого и способного на любое преступление. В Австрии его разыскивали за убийство, в Силезии поймали на отравительстве. Как нашел его Пекарский и чем склонил к цареубийству – не знаю. Пан Михал никогда говорить об этом не желал, а сам Сильвио, ну что же… Хотя ему было обещан побег, безопасное убежище и щедрая награда, ушел он всего лишь на пару шагов. Его обнаружили на крутой, секретной лестнице, ведущей с хоров в самые подвалы собора. Лицо юноши было совершенно синим, набрякшим, а губы совершенно почернели, поскольку мундштук флейты был покрыт адским ядом, вызывающим практически немедленную смерть.