Владислав, коронованный по православному обряду (на это он получил особое отпущение грехов от ксендза Скарги), в глубине души оставался католиком, а в близком кругу любил повторять парафразу выражения Генриха Наваррского: "Москва стоит мессы". По воскресеньям он посещал по две службы, что, возможно, и раздражало поляков, зато нравилось русским, которые уже не так протестовали против иезуитских конвентов и школ, которые те массово учреждали по всему московскому домену.
Контролировать ситуацию нам способствовало то обстоятельство, что царь был главой православной церкви, а вся верхушка столетиями привыкла выполнять волю начальства, и если бы в один прекрасный день Владислав объявил о переходе в мусульманство, все служилые начали бы повторять слова Пророка.
Единственной серьезной проблемой оставались выборы короля в Польше и Сейм Речи Посполитой, который с целью выбора монарха собрался в Варшаве еще в 1611 году и совещался практически без отдыха, призывая Владислава IV прибыть лимчно, то умоляя, то угрожая, хотя и не осмеливаясь выдвинуть никакого другого кандидата.
В конце концов, весной 1612 года, дела в России стабилизировались настолько, что, оставляя в Кремле Льва Сапегу и возведенного в достоинство гетмана, выздоровевшего Госевского (а Жолкевский, наконец-то, получил булаву великого гетмана, вакантную с момента смерти Замойского), мы могли отправиться на Варшаву и Краков, где Владислава должен был ожидать триумф, а потом и коронация.
Все это время я оставлялся с удовольствием рядом с ним, было видно, как сильно он изменился за эти годы, возмужал, набрался уверенности в себе, хотя, что следует ему признать, оставался верным своим "советникам первого часа".
Что касается меня, я получил польское шляхетство, меня приняли в старинный герб Кживда и сделали титулярным можайским старостой. Но у меня оставалась одна проблема: пан Пекарский. В России он сохранял определенную дистанцию, будучи волонтером у пана Скиргеллы, но как только мог, советы мне давал. Правда, чем ближе мы были к Варшаве, аппетиты его начали расти, и не было похоже, чтобы он был удовлетворен постом тарновского стольника, который я выпросил для него у короля. Настырность, с какой он требовал должности при дворе и амбиции совместного принятия решения по каждому вопросу, начали меня раздражать, а с другой стороны, ну как я мог ему отказать – сведения, даваемые зеркалом, оказывались бесценными. Иногда меня охватывал страх, что в какой-то момент не захочет воспользоваться моими советами, либо же, что пан Пекарский сам пожелает выйти на первый план.
* * *
1 мая 1612 года вся Варшава высыпала на Краковское Предместье.
Со стороны построенного на Висле моста, у выезда из улицы Каровой, появилось шествие, какого город давно уже не видел. Дорогу от Вислы и до замка украшали целых пять триумфальных арок. Впереди ехала отборная гвардия лисовчиков, а между ними – сам юный царь Всея России, уверенно сидящий на коне. Затем, в каретах, обитых кордовскими тканями с корполевскими инсигниями, ехали гетманы Жолкевский и Ходкевич в окружении полусотни сенаторов, затем еще полсотни давних, заслуженных полководцев, с табличками, на которых каждый грамотный мог прочесть названия победных битв и завоеванных городов. Тут же несли захваченные знамена, но их не бросали ради того, чтобы опозорить, на землю, а передали в собор, чтобы подданных нового царя не слишком унижать. Потом ехала карета в византийском стиле, в которой сидел сам свергнутый царь Василий IV в одеянии из белой парчи и в шапке из серебряного лиса, с округлым, смуглым лицом, с коротко подстриженной, наполовину седой бородой.
Нос у него был с горбинкой, губы крепко сжатые, а взгляд беспокойный. Рядом с ним сидели два его брата – князья Шуйские. Говорили, что их должна была сопровождать еще и Марина Мнишек, но она осталась в каком-то отдаленном монастыре, отобранное же у нее дитя было отдано на воспитание монахам. По крайней мере, они остались живы, что в Москве было случаем довольно редким.
Затем проехали две московские хоругви и вместе с польскими отрядами повернули на улицу Медовую, направляясь к приготовленным для них квартирам. Церемония приношения дани королю со стороны бывших царей произошла уже внутри замка, и она имела значение, скорее, символическое, чем реальное, так как реальность определялась нашими гарнизонами, стоящими от Архангельска до Астрахани.
Гораздо более важная, по-моему, церемония приношения дани, должна была состояться годом позднее, последнее приношение дани прусского герцога на краковском рынке, после которого ленное владение должно было официально вернуться в Корону, что должно было сопровождаться введением в Крулевец-Кенигсберг и в другие города польских гарнизонов.