Оперевшись руками о спинку дивана, Маэль улыбнулся, словно довольный кот, а его серые дождливые глаза заблестели.
— Сразу подумала обо мне, едва беда случилось? Ты ж моя хорошая...
Анна-Мария дернулась, когда Маэль погладил ее по плечу. Она встала с дивана, заблокировав телефон и скрестив руки на груди. Ее лицо сделалось суровым.
— Ты обещал мне скрасить жизнь, когда все будет хуже некуда. Сейчас и есть то самое «хуже». Твоё имя просто ассоциировалось с «самое дно». Тебе действительно льстит такое?
Сантана присел на подлокотник дивана, почесав подбородок и глубоко вздохнув. Его вид все ещё был игривым и насмешливым.
— Такая молодая, и уже хуже некуда? Тебе сколько? Лет двадцать?
— Девятнадцать, вообще-то.
— Извини, — засмеялся Маэль. — Ты просто настолько выработала в себе много стервозности, сколько можно лишь за два десятка лет. Откуда в такой малышке столько злости?
Анна-Мария вскинула брови.
— Ты видел, где я работаю? Ты хоть знаешь, что такое балет и конкуренция?
Сантана покачал головой, с усмешкой ответив:
— Прыгать по сцене в колготках?
Валевская медленно подошла к нему, склонившись к Маэлю и пронзительно посмотрев ему в глаза. Ее голубая радужка казалась такой холодной и студёной, словно по синеве пошли белые прожилки инея. Когда она Анна-Мария заговорила, все слова звучали четко и грубо, словно запугивание:
— Мальчик, балет — это каждый вечер ноги в кровь. Балет — это тренировки по восемь часов в день, новые травмы каждый месяц и искривлённые пальцы на ступнях. Балет — это одно яблоко в день, взвешивание утром, укор за каждый лишний сантиметр и вечный голод. Балет — это постоянная борьба за место, грязные сплетни, конкуренция и ненависть, чувство исступления до дрожи в руках. Это когда ты широко улыбаешься, когда хочется рыдать, это ровная, как игла, спина, и спокойный вид, когда хочется кричать и биться о стены. Балет — это когда тебя всегда оценивают, когда ты делаешь то, чего не хочешь, и когда тебя волнует любые взгляд и движение спонсора. Это когда на тебя смотрят животным взглядом, а ты обязана смеяться над их шутками... В балете нет никакой личности, счастливой жизни, дружбы и справедливости. Если ты оказываешься в этой индустрии — ты либо на вершине, либо на дне. Третьего нет. Так вот, Маэль, я не просто на дне, я, мать твою, под самым плинтусом. Я позвонила тебе, надеясь, что либо освобожусь от этой дряни, либо уже побыстрее сдохну. Мне девятнадцать лет, а моя жизнь уже рухнула.
Анна-Мария встала ровно, сощурившись и едва не подавившись ядом, которым пестрел ее тон.
— Ты спросил, откуда у меня столько злости? Так вот, во мне нет злости. Я уже давно абсолютно пустая, осталась лишь жестокость. Без неё меня давно бы не было. Ты обещал, что научишь жить заново. Либо ты спасёшь меня, либо добьёшь до конца. И, знаешь, мне совершенно все равно, какой будет исход.
Анна-Мария развернулась, взяв свою шляпу и сумку с кресла, и направилась к выходу. Спустя пару секунд, тяжелая дверь студии захлопнулась с грохотом. Маэль остался один в помещении, поражённый и даже напуганный этим жутким монологом, которым с ним поделилась Валевская.
Ее жизнь была ночным страхом для Маэля. Больше всего в жизни он боялся быть вечно обязанным, фальшивым и скованным. Лишенным удовольствий и смысла, полным только злости и усталости. Поэтому Сантана делал все, что хотел, и наслаждался любой мелочью. А Анна-Мария, сжатая в железных тисках своей профессии и своего образа жизни, не могла и лишнего шагу сделать. Вероятно, той силы характера, которая поразила Маэля в Анне-Марии, не было. Быть может, он спутал это с озлобленностью, жестокостью и безжизненностью в Валевской?
Тяжело вздохнув, Сантана поднялся с дивана, и направился к крыше здания.
***
— Думаешь, это не ошибка?
Кристиан посмотрел на Кайле, который задал этот вопрос, оперевшись о перегородку на крыше. Ночной ветер трепал его двуцветные волосы, путая и смешивая их. Бледные плечи его были облачены в чёрную рваную футболку, которая доходила едва не до колен. В зубах он держал сигарету, которая тлела, мерцая красной искрой.
Тёплая марсельская ночь пахла зеленью, темнотой и звёздами. Она была тихая, хотя во всем городе ещё горел свет в разных зданиях. Такой ночью можно было только наслаждаться. На крыше здания, где была студия группировки, стояли две скамейки и повсюду пристроены цветы в горшках и клумбах. Похоже, какой-то хозяйке от нечего делать нравилось ухаживать за растительностью. Красоты добавляли уличные садовые фонарики, спрятанные везде.