А он, их главный, завалился, схватил лучшую солистку и теперь угрожал ей.
— Всем стоять, кто дёрнется — голову разнесу! — рявкну Маэль.
— Пожалуйста, о, боги! — взмолился Аллен. — Чего вы хотите? Оставьте! Оставьте Валевскую!
Сантана попятился в сторону выхода. Через секунду он уже ловко вылетел наружу, туда, где на каждых десяти метрах стояли сотрудники Интерпола. Не успел он моргнуть, как несколько десятков разного вида оружия было направлено только на Маэля Сантана и его заложницу. Следом кинулся этот сумасшедший, Аллен, у которого с носа упали очки. Он все кричал:
— Молю! Молю, не трогайте ее!
Если одна часть испугались, и смотрели на все, как на трагедию, то другая часть лишь цинично дожидалась развязки этого кино, перешёптываясь: «Это Валевская?», «Так она и не получила свою приму», «Это ей за то, что она стерва».
— Не стреляйте! — ахнул Аллен, обращаясь уже к сотрудникам французской полиции.
Анна-Мария начала дёргаться, брыкаться, но Маэль сильно надавил дулом ей на живот, тихо прошипев:
— Ну-ка стой смирно!..
Когда сотрудники до всего догадались, они не сдали позиций, но оружие опустили. Все происходило в большом холле со стеклянными окнами и крышами, построенными в наклоне, как в Лувре. За ними было видно чёрное ночное небо, безоблачное и с горящими крупицами звёзд. Несколько десятков глаз уставились на Маэля, одного из самых разыскиваемых преступников Европы. Его лицо скрывала маска, но глаза, волосы, стиль и образ действий выдавали в нем того самого предводителя «Лобоса».
Почти каждый из Интерпола уже смирился с тем, что стрелять они не будут. В их правилах стоял приоритет жизни гражданского, и если ему что-то (или кто-то) угрожает, часть сил отдаётся на спасение.
— Ну что, amigos franceses, — громко сказал Маэль на полу-испанском. — Дадите пройти или будем торговаться за ее жизнь?
Он упер пистолет в голову Анны-Марии. Все было кончено.
***
Унижение. Сильное, невыносимое, гадкое. Ей будут припоминать это вечность. Она сорвала премьеру. Ее взяли в заложницы. В неё тыкали пистолетом.
Худшее оказалось то, что она до сих пор была не в театре.
«Лобос» и Интерпол договорились, что они будут отслеживать местоположение Анны-Марии, чтобы быть уверенными, что девушку не увезут никуда и оставят на улице. А самих парней они отпустят. Поразительные гуманность и филантропия, при которых наряд лучше отпустит давно разыскиваемую группировку, чем даст пострадать гражданской девушке.
Поэтому сейчас Валевская, в своём пурпурном платье и розовых уггах, вся накрашенная и в украшениях, стояла в переулке близ Театра искусств Марселя. Тут было прохладно и безлюдно. Ее все ещё сжимал за руку тот тип, который схватил ее в театре. Он стоял, молча наблюдая за тем, как ещё два парня сортировали чёрные сумки неизвестно с чем. Они переговаривались о чём-то. Один был светловолосый, среднего роста и хорошо физически сложенный. Он тоже весь в чёрном и маске, и, видимо, его задачей было получше разложить аппаратуру.
— Най, аккуратнее с радарами. Если сломаются, не сможем работать ещё долго.
Светловолосый только кивнул, стараясь делать аккуратней. Только сейчас Анна-Мария заметила сильный испанский акцент у их главного. По внешности о национальности судить она не могла, поскольку лицо закрыто. Но эти густые каштановые волосы, брови и слегка загорелая кожа выдавали в нем нефранцузское происхождение. Второй парень разбирался, как показалось Валевской, с картинами. Худощавый, в тёмной майке и перчатках, он обращался в картингами как с сокровищами всех сокровищ. Бережно, нежно. Ещё ей удалось рассмотреть, что он имел странный цвет волос. Одна часть выкрашена в светлый, другая в тёмный.
Анна-Мария хотела точно запомнить внешность этих «героев», чтобы потом найти их и заставить плакать и молить о пощаде. Этими фантазиями она будет кормиться перед сном.
— Кайле, быстрее упакуй картины и сваливаем уже.
— Меня же уже можно отпустить, — заявила Анна-Мария голосом, полным яда.
— Чтобы Интерпол стал прочёсывать всю округу? Уволь, дорогая, — спокойно ответил мужчина, что держал ее. — Да и куда тебе торопиться? Премьера же все равно сорвана.