— Ты же можешь и ударить и убить, Маэль, — ответила Валевская. — Меня ты не раз пытался ударить.
— Тебе так казалось. На деле я бы тебя не ударил. Свою женщину — никогда.
Внутри екнуло. Что значит это его «свою»?
— Даже в «Мистера и миссис Смит» не поиграешь? — улыбнулась Анрия, пытаясь скрыть смятение.
— Только если с тобой, — тоже улыбнулся Маэль. — Не всякая дама такие игры потерпит.
Скрестив руки на груди и уставившись в пол, Анна-Мария зашагала вглубь студии, поджав губы.
— Чудно, но я не драться пришла.
Маэль, почувствовав себя, наконец, в своей тарелке, проследовал за девушкой. Она обернулась на него, облокотившись о спинку дивана, а Сантана встал напротив. Их взгляды встретились, и волнение синхронно захлестнуло обоих. Маэль искренне не мог понять этого чувства, поскольку привык все держать под контролем. И единственное, что не поддавалось его контролю — это Анна-Мария. «Упёртая, вредная, злая стерва» — так он нарек ее вчера. И попрежнему ни чуть не сомневался в своих словах.
Он сунул руки в карманы брюк, и прокашлялся.
— Я хотел сказать тебе пару вещей.
Ему казалось, что слова приходится насильно выталкивать из горла. Но они там застревали намертво, когда Маэль натыкался на эти внимательные морозно-голубые глаза.
— Я бы с ней никогда не связался, если бы знал, что ты ее ненавидишь. Если бы я знал, что это она тебя довела до состояния, в котором я тебя нашёл... Я бы и пальцем ее не тронул.
— Чтобы переспать с ней, пальцам ее трогать не придётся, для этого есть другие конечности, — пожала плечами Валевская.
— Чем угодно, — закатил глаза Маэль. — Не дотронулся бы. Ты... твоя уверенность во мне намного важней. Меня раздражает мысль о том, что Софи не только воспользовалась мной, чтобы досадить тебе, но и заставила нас почти подраться. Ты мой партнёр, а не соперник.
Слова его приятной горячей волной накатили, оставив шлейф счастья.
— О каком состоянии ты говорил, имея ввиду меня?
— Ты была забитой, злой, неуравновешенной. Неудовлетворенной жизнью и собой. Моя задача это раскрыть твой потенциал и помочь, — Сантана запнулся на секунду, нахмурившись и сосредоточившись на своих словах. — Едва только мне удалось придать тебе хоть какого-то самолюбия... Сам же все и разрушил.
Маэль поднял серые глаза на Рию, которая завороженно его слушала. Не без какого-то страха, он неспешно протянул руку к девушке, и аккуратно заправил тёмную прядь волос ей за ухо. Бережно, как-то по-отцовски. Она неотрывно смотрела на него, чувствуя, как сердце истошно бьется о ребра. Только бы Маэльен не услышал эту позорную громкую дробь ударов сердца, которая непременно выдаст смятение внутри Валевской. Она искренне молилась о том, чтобы на ее бледном лице, усыпанном веснушками, не проявился румянец. Ведь уши у неё уже горели, как у девчонки-подростка.
— Я ответственен за ту, которую приручил. Я не могу пригреть тебя на груди, а потом обвить твою шею веревкой и задушить. Но именно это я и сделал тогда. Когда я вижу в твоих глазах недоверие, это аналогично красному следу удушения на твоей шее. Это сделал я. Это моя работа.
Маэль подавленно и угнетенно опустил глаза в пол и закусил губу. Казалось, что ему самому это больно и неприятно говорить. Рука, до этого момента лишь касающаяся волос Рии, спустилась к ее скуле, погладив, и оказалась на шее. Сантана ласкал ее, как котёнка, испытывая какую-то нежность к ней. Где-то под солнечным сплетением у него все сжалось и перевернулось. Маэль был готов заплатить баснословную сумму лишь за один взгляд доверчивых и добрых голубых глаз, за тот самый взгляд, которым Анна-Мария никогда на него не смотрела, и вряд ли когда-нибудь вообще посмотрит.
Когда он вновь поднял зеницы на девушку, и слабо улыбнулся, она едва заметно вздохнула. Ее испугала такая реакция на слова Маэля, слишком бурная и эмоциональная. К такому она не готова была. Это слишком страшно.
Страшно.
Открываться кому-то и сближаться — слишком страшно для человека, который непреклонно всегда оставался один. Слишком дорогая блажь, к которой они не готовы и не хотят вообще. Поделиться с кем-то страхами, склонить голову на чье-то плечо, довериться, — такое просто немыслимо. Куда легче забиться в угол и шипеть на каждого, кто захочет погладить или приручить. Нужно применить исполинские терпение и старание, чтобы приласкать этих отчуждённых, одиноких и самодостаточных людей. Они не испытывают ни в ком нужды, — вот, что пугает. И вот, что притягивает.