Выстрелила. Она выстрелила в Аима Лероя.
И это будет преследовать ее всю жизнь.
Быстро направляясь к машине и слыша смех Маэля, Анна-Мария лишь надеялась, что у неё получилось как надо. Она молилась о том, что промахнулась, как и хотела, и попала капитану в плечо, а не в грудь.
Все превратилось в полную катастрофу. Она предала и Аима, выстрелив в него, и Маэля, нарочно промахнувшись, желая сохранить Лерою жизнь. Теперь, казалось бы, места ей уже нет нигде. Ни в группировке, ни с Аимом, ни даже в балете.
Одна. Она одна.
Глава 16
Внутри все ныло и скулило настолько, что ломота в спине казалось вовсе незаметной. И боль в теле была такая, совершенно не физическая, но абсолютно невыносимая. Как будто два кулака влетают друг в друга в районе грудной клетки, и сотрясение от удара нытьем растекается по конечностям.
У Анны-Марии ничего не болело, кроме спины и плеча, но казалось, что она сейчас загнётся от боли. Боли душевной, кажется.
Она стояла в лучах утреннего солнца, которые тёплым светом заливали их просторную студию. Каждый стоял на своём месте у станка и разогревался перед репетицией. Щебетали о чём-то, обсуждали последние новости, гнулись к своим длинным ногам, кто-то сидел в углу и чинил пуанты. Все старательно делали вид, что у Рии и Софи не разбиты лица, и что их не разнимали на днях в женском туалете. Монтескьё молча разминала стопы, богато намазанная тональным кремом. Стоило её похвалить — синяков почти не было видно, если не присматриваться. Прима уже не казалась такой самоуверенной и довольной. Как видно, пара ударов по лицу даже из самой главной балерины выбивает все лишнее.
Но Анне-Марии было плевать. Она тоже разминалась, бездумно делая какие-то движения. Сама же уставилась куда-то вперёд, погрязнув в мыслях.
Эта картина вечной вспышкой появлялась у неё в голове с того самого момента. Его сильное, но абсолютно незащищенное тело раз дергается, и он падает на спину. На одежде медленно расползаются багровые пятна крови, а светлые глаза удивленно уставлены в небо, словно он не верил в этот выстрел. Пальцы его инстинктивно хватаются за рану, и он, дрожа, приподнимается на локтях, морщится от боли, но все равно оценивает ранение.
«Хорошая работа, детка, но прекрати таращиться», — голос Маэля вырывает её из ледяного ступора; он хватает её за кисть, дергает к себе, и они убегают. Поражённый напоследок взгляд Лероя вызывает мурашки, а его рука тянется к кобуре, чтобы пальнуть в «Волков».
Анна-Мария поморгала несколько раз, пытаясь смыть картину из головы и сосредоточиться на станке. Она здесь, в студии. Солнечным октябрьским утром. Вот её коллеги, вот пришёл Мельео, их пианист, сортируя ноты для аккомпанемента. Едва она подумала о предстоящей репетиции их большого гран па в «Вилисах», как снова забылась.
Его тело дернулось, завалившись на спину. Уши заложило, словно в них взорволась маленькая петарда. Неумолимое желание подхватить Аима и не дать упасть. Красные пятна на груди. Ее пальцы уже шевельнулись, чтобы закрыть ему раны и не дать выйти крови. Чтобы он не умер.
Анна-Мария раздраженно отпрянула от станка, понимая, что совершенно не может собраться. Ей хотелось выцарапать себе глаза, чтобы перед ними больше не появлялся Лерой, ожидающий выстрела. Чтобы он больше не смотрел в её воспоминаниях на неё так, как в день операции. Ей хотелось забыть боль от отдачи Смит-Вессона, паленый запах и цвет крови Аима.
Забыть, все забыть!
Почему она вечно вспоминает это? Почему выстрел в Лероя причинил ей столько боли, словно целилась она сама в себя? Почему его так много в ее голове? Его глаза, его тёплая улыбка, ровный тембр голоса и вечное спокойствие, которое он дарит. Два разных вида: ласковый и добрый Аим, заправляющий ей волосы за ухо и смеющийся, и другой, раненый, дрожащий Аим, хватающий ртом воздух, как будто в предсмертной агонии. Этого слишком много для неё одной. Его слишком много.
Уйди из моей головы, уйди, уйди, уйди!
— Эй, Анрия? — обеспокоено наклонился к ней Север, коснувшись ее руки, которой она схватилась за голову. — Тебе нехорошо?