Забавно, что ее мать, — Эльза-Франциска, или просто Эфра, — всегда говорила Рие об этом. «Стоит тебе свой нрав усмирить, девочка, в нашей семье это недопустимо. В противном случае ты будешь исключена из рода, а это значит, что без нас тебе не дожить и до двадцати пяти!» — говорила она на чистом русском языке, поправляя свои густые чёрные кудри.
«Здесь вы точно ошиблись, маменька», — подумала Анрия. «С вами я бы сдохла ещё года три назад».
Самое прекрасное то, что все, кроме Анны-Марии, похоже, нашли своё тёплое место в чите Валевских. И ее отец, и ее мать жили хорошо, равняясь друг другу в снобизме и цинизме. И ее бабушка, и тети, дяди, и даже ее ненаглядная младшая сестра. Каждый, кто носил фамилию «Валевский» — был горд и счастлив. Это напоминало сказку «Паршивая овца», которую Рия читала в детстве на русском, когда учила его. И той самой овцой была она сама.
Но ее семья, пусть и отрезавшая Анну-Марию от себя, переселив ее в Марсель, якобы все равно гордилась ею. Они всегда с достоинством преподносили факт, что одна из них — известная и талантливая балерина. Они посещали ее премьеры всем скопом, улыбались и нахваливали ее. А в письмах или телефонных звонках гнобили оттого, что Рия до сих пор не прима.
«Эльза-Франциска, твоя дочь была просто великолепна!» — восхищённо улыбались гости, которые выходили с премьеры рука об руку с матерью Рии. «Спасибо, она наше все!» — отвечала Эфра.
«Это позор для нашей фамилии! Ты нарочно до сих пор пребываешь в солистках, или действительно настолько бездарна, раз не годишься для примы?!» — писала она потом в своих письмах к Анне-Марии.
Убивало. Это все убивало. Каждое воспоминание, каждое слово или действие — словно резали по коже. И Рия была уже вся в этих глубоких шрамах, готовая лезть в петлю, но не жить так.
Погрузив лицо в ладони, Валевская устало зажмурилась, пытаясь на секунду забыться. Ей нужно поспать, чтобы завтра утром суметь собрать себя по кусочкам и жить дальше. Сейчас она была без макияжа, вся в синяках и ссадинах, с распущенными чёрными кудрями, в майке и пижамных шортах. Такая, какая есть.
Поднявшись медленно с кресла, Анна-Мария побрела к своей холодной белой постели, которая ждала ее каждую ночь, заботливо отправляя в небытие и давая отдохнуть. Подобравшись к ней, Валевская устало села на край, опустила голову, и замерла. Именно в этот момент она ощутила настоящий пик своего несчастья и голого одиночества. Глаза немного защипало, и Валевская попыталась сморгнуть то, чего обычно у неё никогда не бывает — слезы. Анна-Мария никогда не плачет.
В эту секунду она услышала за спиной тихие шаги. Даже не вскочив и не обернувшись, Рия медленно выпрямилась, пытаясь принять хоть сколько-нибудь менее жалкий вид. Кто-то стащил с ног ботинки, залез на кровать и сел рядом, обняв ее сзади. Обдало знакомым парфюмом, и очень потеплело.
— Я не оставлю тебя одну, Франция, — произнёс низкий голос у самого уха. — Плевать, что там с тобой было раньше. Ты заслуживаешь большего, чем дерьмовая семья и дерьмовое окружение. Я убью тех, кто попытается сделать тебе больно.
Сердце громко застучало, когда Анна-Мария сжала пальцами большие ладони, обхватившие ее. Ей не хотелось ничего говорить, или спорить, или драться. Она неспешно повернулась, когда Маэль положил ее голову к себе на плечо, погладив, и зарылся лицом в ее волосы. Он аккуратно повлёк ее за собой на кровать, чтобы они легли вместе.
Лёжа на его плече и чувствуя, как Маэль гладит ее по голове, Анна-Мария закрыла глаза. Это было то, чего она предугадать не смогла. Сантана пришёл вопреки ее словам. Его запах, ровное дыхание, прикосновение и даже одно присутствие пытались растопить тот ледяной валун, покоящийся в ее груди. Ей было сложно понять, что она чувствует сейчас, когда теперь рядом лежит Маэль. Это был сумбур разных ощущений, разобрать который невозможно.