Остальные наши ребята присоединились к сербам, защищавшим собственные позиции. Сербы тогда остановили штурмовую группу противника, забросав их зарядами пластита с дистанционными шнурами, а также ручными гранатами. Аркан тогда хотел использовать 57-миллиметровую установку НУРСов, но на «Бадни дан» ему это не удалось. На следующий день, на Рождество, он и Ранко пошли на склад четы за ракетами. На обратном пути Аркан, толкавший тележку с ракетами, решил проскочить опасный перекресток, и на самой середине их накрыло из пулемета. Как потом выяснилось, пулемет имел оптический прицел и стоял в одном из бункеров на склоне «Дебелого бырдо», где стрелком был Фадил-«лимар» (в следующем году взят в плен, отправлен в тюрьму Кулу, но затем его обменяли), как раз с улицы Радничкой, находившийся здесь же, в районе Еврейского гробля. По слухам, этот Фадил-«лимар», хорошо поработавший на Бадни дан, и свалил Аркана из своего пулемета. Тот упал на дорогу с пулей в теле, и Ранко едва успел вытянуть его к обочине дороги за высокий каменный бордюр. До домов, где их ждала мать Аркана Милена, было метров шестьдесят, и раненого быстро внесли в его собственный автомобиль «Рено-5» красного цвета.
Машина понеслась в Касиндол, но по дороге Младен умер, и уже на следующий день он отправился в гробу на военном грузовике в родной город своей матери Пирот, сопровождаемый не только матерью, но и друзьями. В Пироте на его похороны пришло много людей, в том числе местных беженцев из Боснии и Герцеговины. Гарнизон ЮНА в Пироте выделил почетный караул, но это уже для его матери было слабым утешением, так как Младен был ее единственным сыном. На похороны Аркана я тогда не попал, но приехал на его могилу позднее. В последнее время я с ним подружился. У Младена была хорошая черта, не слишком характерная для местной среды: он вел себя скромно, несмотря на свои знания и способности. Своими подвигами он никогда не хвастался, и лишь от его матери я узнал, что еще в начале войны, на Враца, он взял в руки оружие, и при этом стараниями одного журналиста-серба, снявшего его со снайперской винтовкой, сразу же мусульманами был провозглашен военным преступником. В мае 1992 года Аркан вместе со своей матерью прибыл в Райловац, где они имели свою дачу.
В Райловце он вступил в интервентный взвод и был одним из главных участников обороны казармы ЮНА в Райловце 7–8 мая 1992 года. Фактически их было всего несколько десятков человек, а из военнослужащих с ними были лишь один заставник (старший прапорщик) и пара солдат, тогда как иные офицеры прятались от боя. После этого он сильно разочаровался в ЮНА. Разочарование усилилось, когда противник пробил сербскую оборону, пройдя по единственному проходу в минном поле, известному лишь нескольким бойцам, из которых один был офицер ЮНА, имевший любовницей местную мусульманку. Аркан отвез эту мусульманку к линии фронта и выгнал ее в неприятельское Сараево, а тот офицер вместе со многими своими коллегами, погрузив военное имущество, отбыл в Сербию, причем в спешке они забыли одного молодого солдата из Черногории. Осталось из большой казармы всего два человека, этот черногорец и еще один водитель из Сербии, позднее погибший в бою с мусульманами. Аркану тогда предлагали перебраться в Сербию на службу в ЮНА, но он отказался: надеялся найти отца, пропавшего без вести, и не желал бежать из города, в котором родился и вырос. Вскоре последовали новые, весьма известные, акции, в которых он принял участие — «Жуч», «Добрыня», «Мисоча», «Ахатовичи». В боях за Ахатовичи Аркан вместе с группой сербских бойцов взял в плен пару десятков мусульман. Пользуясь прикрытием высокой травы, он также сумел обнаружить неприятельскую мастерскую по производству оружия, причем найденные им несколько десятков пистолетов не продал, как сделали бы иные, а разделил между остальными сербскими бойцами. В октябре Аркан перешел в интервентное формирование воеводы Васке из Илияша, а затем попал в Хан-Пиесак, в часть при главном штабе Войска Республики Сербской. В Хан-Пиеске он еще раз отказался от профессиональной военной службы, на этот раз в ВРС, и с 1993 года находился в чете Алексича, где было тогда много его довоенных товарищей и знакомых. То, что Аркан обо всем умалчивал, в общем-то, понятно, но все же несправедливо, что о нем не вспомнили ни при дележе наград в штабах, ни даже в газетных репортажах. Сербских журналистов, в основном, интересовали случаи, готовые вписаться в заданную схему, а Аркан в нее не вписывался. Упоминая вкратце его смерть, одна местная журналистка вложила ему предсмертные слова «не дам Гырбовицы», что было просто глупо, вне зависимости, выдумала это она сама или ей это кто-то подсказал.