— Я люблю прикосновения, люблю чувствовать человека, с которым общаюсь. Парень, девушка — неважно. Я лапаю всех подряд, — усмехнулся он. — И никогда не придавал этому большого значения. Не помню, сколько раз куда и кого я пощупал! А с тобой… — Тут Роберт открыл глаза и посерьезнел. — Каждый раз, когда я тебя касался… Он словно выжжен огнем в моей памяти. Я помню все до мельчайших деталей, каждую наносекунду каждого момента.
Удивленная этим откровением, я смущенно потупилась, ведь я тоже хорошо это помнила. Роберт придвинулся ближе.
— Подари мне еще одно такое воспоминание? — с мольбой в голосе попросил он.
— Что ты имеешь в виду? — насторожилась я, полагая, что он снова завел речь о поцелуе, но он лишь протянул мне руку ладонью вверх.
— Коснись меня. Это все, о чем я прошу.
Меня не будет целый месяц. Тридцать с лишним дней в трех тысячах километров от него. Думаю, я могу сделать такой подарок…
— И сколько наносекунд тебе подарить?
— Сколько совесть подскажет.
— Совесть велит мне вообще этого не делать.
— Тогда спроси у сердца.
«А сердце требует никогда тебя не отпускать!» — подумала я, но не решилась произнести это вслух, лишь робея вложила руку в его ладонь. Роберт медленно свел пальцы над моей кистью, но не сжимал до конца. Он прикрыл глаза, будто и впрямь пытался запомнить каждый миг этого легкого прикосновения. У меня щеки горели от подобной вольности, но все же я не убирала руку, позволяя ему и себе насладиться этим простым и таким личным жестом. Наконец, Роберт отпустил меня и с благодарностью посмотрел в глаза:
— Это лучше поцелуя. Это лучше всего, чего я когда-либо касался.
Глава 15-2
Грозный встретил нас пеклом градусов на двадцать жарче, чем в Москве. При вздохе в легкие словно забивалась вата, раскаленный и влажный воздух можно было почти потрогать руками. Короткая передышка в аэропорту, под кондиционерами, а потом снова ныряем с братом в омут жары.
У аэропорта нас встретил троюродный брат Тамерлан, невысокий коренастый парень с внушительной щетиной, ровесник Зелима.
— Марша догIийла! Муха душ у? — поприветствовал нас Тамерлан, пожав руку Зелимхану и по традиции приобняв меня за талию.
— Дика ву, са ваш, — брат сразу перешел на чеченский. — Хьо муха ву?
— Альхамдулиллях!
Зелим всегда лучше нас с Камиллой говорил на родном языке. Первые пять лет своей жизни он прожил в Чечне, и, как рассказывала мама, в те времена ни слова не знал на русском. Потом, когда родилась я, родители перебрались в Москву, а когда со всех сторон постоянно слышишь один язык, другой постепенно вытесняется. Так и чеченский был вытеснен языком детского сада, школы, соседей, продавцов и телевизора, и даже родители со временем подчинились и часто переходили на русский. Часто, но не всегда, поэтому родной язык я все же понимала, хотя не чувствовала себя в нем так свободно, как в русском.
Зелим погрузил наш багаж в белую Приору Тамера, завалился на переднее сиденье и принялся допрашивать родственника обо всех мало-мальски значимых событиях, которые произошли, пока он год чахнул в Москве. В Приоре не было кондиционера, поэтому я решила опустить стекло, чтобы не задохнуться.
— Подними стекло, — тут же приказал Зелимхан.
— Жарко, Зелим! Я сейчас сварюсь!
Он бросил многозначительный взгляд в окно машины. Я проследила за ним и увидела, как из припаркованной неподалеку иномарки на меня глазеют какие-то парни. Дважды повторять не пришлось, и я, мысленно обругав незнакомых наблюдателей, подняла тонированное стекло, надежно скрывшее меня от глаз потенциальных женихов. Казалось бы, в Москве надо больше бояться повышенного внимания со стороны мужского пола, но именно когда мы приезжали в Чечню, зрение и слух Зелима стократно возрастали, и он, как цербер, стерег и оберегал нас с сестрой от посторонних взглядов и комментариев. Тамер лишь усмехнулся и вырулил с парковки.
Пока Приора неслась навстречу нашему дому, я любовалась родным городом — красивыми новыми домами, аккуратными улицами и парками. Грозный был заново отстроен после того, как во время войны его стерли бесконечные бои и бомбежки, и сейчас, хотя прошел уже не один десяток лет, он все равно сверкал новизной и свежестью. А может, я просто соскучилась?
Дом, где мы проводили лето, находился в самой южной части Октябрьского района, в частном секторе. Это было невысокое, но длинное строение красного кирпича, где проживало сразу две семьи — семейство младшего брата отца, Малика; и наше — в три жарких летних месяца, когда мы приезжали на родину.