— В Эрвингарде мы взяли… сколько? — поддержал хозяйственный Лейф. — Сорок тысяч гульденов? А представь, сколько таких Эрвингардов по всему Маг Эри!
— Нет, у вас точно морды треснут, — со смехом покачал головой Арнульф.
— А кстати, — Хаген не сдержал зевок, быстро сделал вид, что приложился к чарке, потёр переносицу, — что это за гости, ради которых ты приоделся?
— Ведомо кто, — насмешливо бросил Арнульф. — Рагнвальд Жестокий и Унферт Алмарец. Их ко мне прислал Орм Белый. Видать, прийти самолично счёл ниже своего достоинства.
И, глядя на удивлённые лица викингов, пояснил:
— Я тоже не сидел, сложив крылья. Получил вашу весточку, прикинул клюв к ветру и предпринял кое-какие меры. Так что, коли всё сложится удачно, с нами на китовую тропу отправится не меньше пятисот бойцов на десяти судах. Но, — добавил Седой, — никак не больше тысячи.
— Мать моя хекса, — пробормотал Бьярки сквозь дрёму.
Арнульф Иварсон жил на Эйковом Дворе, у самого подножья горы Фленнскалленберг. Собственно, не на самом дворе, не за оградой хутора, а рядышком: там стоял какой-то сарай, Арнульф же купил его, приказал снести и построить крепкую тёплую хижину. С очагом, новомодной печной трубой, застеклёнными окнами, отхожим местом за перегородкой, чтобы и не пахло, и зад зимой не морозить, — короче говоря, со всем, чем положено. На деньги, которые остались у него после похода на Эрсей, он мог бы купить весь хутор, но Эйк Эйкинг и кьяру Керима не продал бы свой двор, да и сарай у ограды уступил неохотно.
Рассчитывал, что старик скоро отправится к предкам, а замечательное жильё присовокупится к имуществу рода Эйкингов. Тем более, что под старым дубом подрастают дубки молодые, скоро обзаведутся своими липами льна — новый домишко не помешает.
На Эйковом Дворе, как и на всяком большом хуторе, было полно народу. Родичи-одальманы, домочадцы, хусманы, рабы, вольноотпущенники, ближняя и дальняя родня, всякие гости — короче, всё как у людей. Днём спорилась работа, вечерами кипели гулянки. Стар был Арнульф — бегать за грудастыми куропатками в святую рощицу на склоне горы, работать даже не пытался: мало что умел делать из того, что потребно в хозяйстве, да и гордость викинга не позволяла; а ещё не было нужды. Вовсе. Морской король жил не подаянием, а всходами ратных трудов, золотым и серебряным зерном, политым кровью. Говорили, у него в сундуках больше монет, чем листьев на старом дубе, росшем посреди усадьбы, но проверить никто не осмелился.
Ну, просто на старом дубе слишком много листьев.
Арнульф ничего особого не делал: пил, особенно со старым Гримом Тесаком, иногда выбирался в лес или на море, часто бывал в Скёлльгарде, беседуя с разными людьми да наставляя юных гравикингов. Порою на праздники на Эйковом Дворе собирались жители окрестных селений, нарочно чтобы послушать старого моряка. Тогда Седой облачался в лучшие одежды, брал в руки хозяйскую арфу и погружался в пучины памяти, перебирая струны пальцами, более привычными к мечу и веслу. Голос его то лился могучим потоком, полным ветра, гнева и полосатых парусов, то кипел пенным жерлом бури, то дрожал от ярости и боли по павшим соратникам, но — ни разу не слышали от него старческого дребезжания ржавых кольчуг и сношенным подков. Арнульф низал слова на струны, пел ли песни, говорил ли висы или просто рассказывал сагу, сплетая пряди кровавых лет и беспокойных зим в бесконечную историю — арфа в его руках оживала чудо-птицей, завораживая слушателей.
А сам старик вспоминал своих людей, Фрости Сказителя да Гильса Голос Альвов, и сокрушался втихомолку, и горько насмехался над своими жалкими потугами. Каждую песню надо петь так, чтобы замирали сердца; каждую сагу надо рассказывать так, как она случилась; а он, Арнульф сэконунг, не мог положиться ни на свою память, ни тем паче — на пальцы да на голос.
И тогда он вспоминал своих волчат, а чаще других — Хагена Лемминга. Мелкого живучего засранца, который удержал его, старого викинга, три лишних зимы на дороге чайки. Сына короля двергов и королевны вестафритов, юного скальда, знатока рун и неплохого рассказчика. С которым он распрощался четыре года назад.
А вместе с ним — и с лебединой дорогой, с холодным курганом славы.
С Морем.
Именно Хаген убедил тогда Седого Орла остаться во главе ватаги ещё на некоторое время. К немалому зубовному скрежету Орма Белого. По весне драккар «Аургельмир» вышел из Равенсфьорда, словно змей из пещеры, и разинул пасть на весь этот мир. Три года братья ходили под началом Арнульфа, на запад и на восток, и всюду холодный ветер студил братьям спины, а суровые и насмешливые боги Севера посылали то удачи, то невзгоды. Младшие викинги многому научились, из бестолковых щенят превратились в зубастых волков с ледяными глазами, а старшие просто позабавились на славу и разжились добром. Однако ветра продували насквозь тощего Иварсона, оставляя на рёбрах иней, в пояснице — ломоту, а в груди — кашель. О, давно уже разменял Арнульф сэконунг седьмой десяток зим! И так получилось, что на четвёртый год он никуда не отправился, а продолжил те речи, что начал ещё в Равенсфьорде.