— Какие новости, юный мой друг? — полюбопытствовал Хаген.
Глядя, как улыбается викинг, служка побледнел и потерял дар речи.
— Не напрасно ли я заплатил тебе медью, а не железом? — Хаген улыбнулся ещё шире.
— Госпожа… госпожа Игерна не сказала ни да, ни нет, — парень наконец совладал с собой, — однако приняла твой подарок.
— И ничего не просила мне передать? — уточнил Хаген.
Юноша только замотал головой.
— Ну нет так нет, — вздохнул моряк. — А чего ты от меня прятался, дурень? Что сразу не сказал?
— Мне говорили, ты — страшный человек, Хаген Лемминг, — почтительно отвечал слуга, — и что с тобой лучше не искать вражды. Вот я и подумал, что ты можешь неверно…
— Заткнись, — устало махнул рукой викинг, — обманули тебя. Вовсе я не страшный человек. Вот, держи, как обещал — мы, страшные люди, крепко держим слово.
Но не успел он отсыпать слуге положенные эйриры, как за спиной раздался голос:
— А вот и тот юноша, что робеет пред девами, предпочитая действовать через других!
Ядовитая насмешка слов не достала сердца: девичий голос стал целительным снадобьем. Хаген обернулся, стараясь двигаться неторопливо и с достоинством. Встретился взглядом с Игерной. Голубой лёд мерцал под ресницами — любопытство под покровом надменности. Викинг отпустил слугу жестом, не глядя, и поклонился девушке:
— Смел ли беспокоить богиню струнного рокота?
Игерна рассмеялась. Лукавая улыбка играла на её лице солнечными бликами.
— Так вот что тебя привлекло? — зажурчала медовая речь. — Пришлась ли по душе моя музыка?
— О, знала бы ты!.. — пылко воскликнул Хаген, хватаясь рукой за грудь, словно хотел вырвать бешеное сердце и поднести деве, как дорогую ловчую птицу. Не сдержался, осёкся на полуслове. Стоял и неловко молчал. Все слова куда-то подевались. Лицо горело, и не только от стыда.
Игерна тоже молчала. Улыбка сошла с её лица талой водой, растаял и лёд насмешки в глазах. Бровки сошлись крыльями кайры, над ними залегла едва заметная складка. Излом тревоги. Хагену вдруг нестерпимо захотелось осыпать это лицо поцелуями. Наконец Игерна проронила:
— Ну, коли так, пойдём. Ты, кажется, хотел о чём-то побеседовать?
И дрогнуло сердце юноши, когда его пальцы сомкнулись на прохладной ладошке девушки. Так они и вышли на внутренний двор — держась за руки и поглядывая друг на друга украдкой. У всех на виду. Хаген понял, что его лихорадит, а ноги плохо держат. «Да что ж это такое! — зло подумал он. — Когда это я превращался в дрожащего ублюдка от близости женщины!? Мне двадцать три зимы, а чувствую себя сопливым щенком! Эрлинг Всеотец, чем я тебя прогневал?».
Между тем они добрались до крохотного сада у крепостной стены и присели на скамье меж двух старых яблонь, увешанных омелой.
— Так о чём ты хотел поговорить? — повторила Игерна.
Хаген заставил губы изломаться в непринуждённой улыбке:
— Пришёлся ли тебе по нраву мой подарок?
Игерна достала из клетчатой поясной сумочки кольцо, повертела в руках:
— Этот, что ли? Тяжеловат, признаться.
Глядя на массивный перстень, украшенный самоцветной печаткой-звездой и двумя розочками по бокам, Хаген молча обругал себя последний дурнем, а вслух сказал:
— Придётся подарить тебе к нему цепочку или бархатный шнур, чтобы бы носила его на шее.
— Не слишком-то щедро, — заметила девушка. — Орм Эриксон подарил мне коня сидов.
«И как же ты его за это отблагодарила?» — хотел спросить Хаген, но в последний миг прикусил язык, остановил злые слова и произнёс, как мог ровно:
— Белого, наверное, с шёлковой гривой и тонкими копытами?
— И как ты догадался? — игриво вскинула брови девушка.
— Ты, верно, диво как хороша в седле на белом коне, — бесхитростно улыбнулся Хаген. — У меня тоже есть белая лошадка. Сметанкой звать.
— Здесь? На острове? — удивилась Игерна.
— Нет, там, — махнул рукой куда-то на северо-запад, — за морем. Дома.
— Дома? — переспросила Игерна, глядя викингу в глаза. — Где же твой дом?
— Мой дом… — Хаген замялся, впервые за много зим задумавшись над этим, понимая, что нет у него ни дома, ни хорошего ответа. — Мой дом — вся Страна Заливов.
— И как тебе живётся в этой твоей Стране Заливов?
Игерна спрашивала с вежливым, отстранённым любопытством, но в голосе зазвенела тонкая струна лёгкой, едва слышной печали. Хаген тепло улыбнулся: