И небо рухнуло.
И — обрушилось внутрь себя, не накрыв земли. Трижды могучее тело предало сына Рольфа: десницу пронзила боль, и хоть на миг, но хватка ослабла, крадя точность удара; взор застило сияние снега; нога же подвернулась на скользком выступе, увлекая витязя на полшага дальше. Прямо на меч в руках Лемминга.
Тому осталось лишь устремиться навстречу вепрю, сжимая рукоять Справедливого.
Мэккир пронзил широкую грудь Рагнвальда, вышел, окровавленный, из спины. Сквозь плоть, кожу и одежды. Секира с размаху опустилась на плечо Хагена — древком, не лезвием. Со стороны казалось: друзья обнимаются после долгой разлуки. Жестокий захрипел удивлённо, кровь пузырилась на его губах, склеивала бороду, закрашивала лёгкую проседь. Секира выпала из ослабевших рук. Рагнвальд начал заваливаться, Хаген поддержал его, переворачивая на спину.
Потом закрыл глаза павшему сопернику и вытащил меч.
Свидетели застыли, ошеломлённые. Снимали шапки — в могильном молчании. Затем едва не бегом устремились в ореховый круг.
— Ну ты, Хаген, даёшь! — выпалил Торкель, не веря, как и прочие, своим глазам, хлопая друга по плечу. Хаген поморщился — последний удар «ведьмы щитов» не прошёл даром, но ничего не сказал: такой чистой радостью лучилось лицо Торкеля. Хродгар хмурился, но и в его суровых глазах мерцала улыбка.
— Так, стало быть… — пробубнил Энгель. — Ну, вы это… думается мне… бой прошёл по всем правилам. Никакого колдовства, никаких хитрожопых штучек. Да? В смысле — все свидетели согласны? Кьярваль, что скажешь?
— Скажу, что надо оттащить Рагнвальда, — геладец скинул плащ и рукавицы, закатал рукава рубахи, подхватил павшего за ноги. — А потом снова разровнять площадку!
— Это ещё зачем? — удивился Энгель.
— Затем, — мрачно усмехнулся Кьярваль, — что я вызываю на бой сына Альвара. Здесь и немедля. При вас при всех! Ну? Чего стали? Один я, что ли, волочь его буду?!
Ворча, вынесли мёртвого сына Рольфа за пределы круга, выгородили прореху в орешнике. Стояли над павшим, переминаясь. Кьярваль тем временем расчехлил копьё, развязал фридбанд на ножнах меча, проверил остроту. Ему явно не терпелось проткнуть удачливого лемминга.
— Ты в своём праве, Хёкульброк, — хмуро проговорил Энгель, — но, думается, никто ничего не потеряет, если вы перенесёте поединок на завтра. Не многовато ли…
Кьярваль вспыхнул, готовый высказать Энгелю и прочим желающим немало дерзких слов, но Хаген со смехом остановил его:
— Да всё в порядке. Подерёмся потехи ради. Где труп, там и два. К чему медлить?
Хёкульброк насмешливо воззрился на бывшего соратника. Хродгар качнул головой:
— Уверен, Хаген? Я согласен с Энгелем: отложите бой хотя бы до завтра…
— Не ты ли, вождь многомудрый, давеча напомнил мне об одном обычае? — усмехнулся Хаген.
Хродгар опешил, дёрнул себя за чуб. Затем просиял:
— Истинно так! Уж не хочешь ли ты воспользоваться правом назвать защитника?
— Коли будет на то твоя воля, — поклонился Лемминг.
— Воля моя не подобна ветру! — расхохотался Тур, глядя, как вытянулось от удивления и без того длинное лицо Кьярваля. — Идём, геладец, да не забудь свои плащевые штанишки — они тебе пригодятся!
— Трус! — бросил Хёкульброк в лицо Хагену.
— И сам ты селёдка, — пожал плечами тот.
Поединок Рагнвальда с Хагеном длился долго — достаточно, чтобы съесть миску каши. Для бойцов без доспехов и щитов — непристойно долго. Хродгар и Кьярваль управились куда быстрее — иной и кружки пива не опрокинет за это время. «Долго запрягали — быстро ехали», — вспомнит позже Фрости присловье народа сааров.
Геладец держал в левой руке меч, а в правой — копьё, излюбленное оружие своего народа. То было странное оружие. Три острия увенчали наконечник: одно, срединное, закручивалось рогом нарвала, второе, плоское и острое, как нож, тянулось вдоль него, третье отгибалось в сторону наподобие клевца, да ещё и крюк изгибался орлиным когтем. Чудовищное копьё казалось тяжёлым, но Кьярваль держал его одной рукой, и не казалось, что ему это трудно. И все помнили, как он орудовал рогатой рыбой крови во многих битвах.
Хродгар же, ко всеобщему удивлению, взял не свою любимую «ведьму», а тяжёлый скошенный нож-скольм и больше ничего. Разделся до тонкой нательной сорочки, застыл гранитной глыбой, глядя сквозь противника — неподвижно, отрешённо, не мигая. Словно лицо его вырезали из камня, словно под веки залили свинец, и солнце не резало глаз.