— Это великодушно, — прервал его Хродгар, — но в том нет нужды, уверяю тебя. Долг уплачен.
— Как скажешь, — кивнул Орм, подводя итог разговору.
На тризну по человеку, которого называл побратимом, Орм даже не глянул. Это никому не показалось хорошим знаком. Особенно — Арнульфу Седому.
— Недоумки! Полудурки слюнявые!! Безмозглые ублюдки!!!
Арнульф расхаживал по комнате, кряхтел, кашлял и отхаркивал мокроту. Куда попало: на пол, на стены, себе на одежду. Всю бороду заплевал. Опирался на трость, поминутно хватаясь за поясницу. Задыхался от хвори и гнева. Горел в жару и ярости. Присесть бы, прилечь, перевести дух, но нет — продолжал ковылять, замахиваясь тростью на своих волчат.
Нет.
На своих волков.
Торкель стоял, вытянув руки по швам, покорно опустив голову. Хродгар заложил одну руку за пояс, а другой дёргал чуб — молодой вождь бросал вызов старому. Хаген же застыл, как глухой пень на лесосеке, скрестив руки на груди, глядя в никуда. Боролся с желанием закурить. Окно было закрыто, чадили факела и жировые лампады, и лишний дым не пошёл бы на пользу больному сэконунгу.
Арнульф слёг после праздника Торри. Его бросало то в жар, то в озноб, а по ночам душил жуткий кашель. Годы взяли-таки своё, и никто не мог бы поручиться, что Седой дотянет до дня Соммаркема. До дня, после которого табуны морских коней гнали на луг волн. Арнульф вёл себя, как упёртый осёл, как балованный ребёнок, не подпуская ни местных лекарей, ни даже Форни Гадюку, коему прежде верил. Не желал выказать слабость. Он, Седой Орёл, чьи крылья во время оно простирались надо всем Севером! Орёл, чей клёкот заставлял бородатых героев хмуриться, женщин — рыдать, а троллей в горах — трястись от страха! Вот и теперь, узнав о выходке своих подопечных, Арнульф разъярился, не в силах остаться в постели. Вызвал виновников в свои покои и крыл их отборной бранью.
— Вы хоть понимаете, что натворили?! — плевал словами морской король. — Ради говна, ради ста марок и своей, тьфу-тьфу, «чести», прикончили двух не худших бойцов — не только в нашем войске, но и во всех наших землях. Но это ладно. Случись такое во фьордах или ещё где — не беда. Но здесь! Мы в гостях. Вы забыли?! Забыли, недоноски!? Тьфу, тьфу… Теперь о другом. Вам, верно, невдомёк, но здесь любили Кьярваля. Он тут был местным героем. Киарвалл Дорх-Руад, вот как они его звали! И друзья у него тоже остались, и уж они-то не станут сидеть без дела. Не говоря о том, что Рагнвальд Рольфсон был правой рукой Орма Белого, и уж он-то сквитается, буде выпадет случай. Пусть вас не обманывает его милая улыбка. И добро, коли племянник ярла не станет мстить в грядущем походе! Что же вы…
— Достаточно, старик, — оборвал его Хродгар, вскидывая руки. — Ты не вполне справедливо нападаешь на нас с этими упрёками.
— Что? — горько улыбнулся Арнульф. — Как ты сказал?
— Как сказал, так и ещё скажу, — хмуро прогудел Хродгар. — Я не собираюсь выслушивать всё это дерьмо, потому что нет моей вины, как нет вины ни Хагена, ни тем паче Торкеля. Что нам было делать, вождь? Утереться? Ведомо тебе, что всё к тому шло. Так лучше раньше, чем позже! Волк секиры не уступит вепрю шлема, а Тур — Белому Змею. Мы бились не в королевских чертогах, не в храме и не там, где живут люди, а на шхерах, как положено. Ни в каких не в гостях. Сумарлиди ярлу нечего нам предъявить. Срать я хотел на сто марок, и Хаген, верно, тоже не шибко ценит серебро. Правой рукой Орма давно уже был Унферт Алмарец, и странно, что ты о том не знал. Я никогда не признаю какого-то племянника ярла выше себя! Минули те дни, когда он мог отдавать мне приказы. И, клянусь молотом Тэора, ни ты, ни сам Эрлинг Всеотец не заставят меня склониться перед ним. Колени не гнутся.
Помолчал, дёргая себя за чуб, и тихо добавил:
— Прости мне мою дерзость, Иварсон, но не мои слова.
Торкель проронил:
— Не гневайся на нас, Орлиный Волк. Жаль, что так вышло.
Арнульф лишь устало махнул рукой, отпуская юношей. Зашёлся в кашле. Потом бросил взгляд на Хагена. Буркнул сварливо:
— А ты что молчишь? Что слова не скажешь? Из-за тебя ведь…
«Экая забавная штука, — подумал Хаген. — Оживший идол. Боевое знамя. Со мной разговаривает боевое знамя. Расшитый кусок полотна. Изрядно потёртый, потрёпанный ветрами, полосканный морской водой. Что мне ему ответить? Что он — просто клок ткани на древке? Где же ты остался, милый дедушка Афи, не знавший хворей? Где же ты, гордый морской король, которому я присягал на верность? Где же вы, моя верность и моя присяга? Почему перстень на моём пальце не жмёт, не раскаляется добела, прожигая плоть? Когда же я перестал думать о тебе как о человеке, Арнульф Иварсон? Боевое знамя. Идол».