Бреннах блаженно закрыл глаза и рухнул, как скошенная травинка. Хаген едва успел его подхватить. А боевой рог уже надрывался, призывая северян на кровавую потеху.
В живых из всей монашеской братии остался лишь старый отец-настоятель. Он не падал ниц и не умолял сохранить жизнь себе или братьям. Он вообще ни слова не произнёс. Стоял с каменным лицом, цепко ухватив посох с причудливой загогулиной в навершии. Спиной к алтарю. Лицом к ненавистным чужакам. Готовый до последнего защищать дом богов.
Его Хродгар запретил убивать. Обезоружили, хотя и не без труда: старик оказался крепким и умелым бойцом. До Арнульфа, впрочем, ему было далеко. С него сорвали одежду, вытолкали наружу, отсекли бороду. Волос на голове осталось мало, и седины пощадили. Хаген заметил:
— У тебя голова брита не так, как у прочих монахов, а скорее так, как у друидов. Отчего?
— Нетрудно сказать, — рассмеялся старик смехом обречённого, хорошо знакомым Леммингу. — В те дни, когда тебя, языческий щенок, ещё не было на свете, я был одним из верховных друидов этой обители. Потом настали новые времена, и перед нами стал выбор: сохранить веру предков или принять новых богов. Мы долго совещались и решили креститься. Так мы смогли сохранить многое из наследия древности. Ты понимаешь? О, ты должен понимать, коли задаёшь такие вопросы!
— Вы это решили единогласно?
— Что лгать на пороге смерти! — ухмыльнулся отец-настоятель. — Несогласных перебили. Не мы. Люди тогдашнего правителя. Мы стояли и смотрели.
— И, верно, молились о царствие небесном для братьев? — горько усмехнулся Хаген.
Старик ничего не ответил. Хаген же обратился к вождю:
— Позволь мне заняться божьим человеком, ибо я знаю, чего он заслужил.
Хродгар слегка нахмурился, но кивнул.
Тогда Хаген попросил братьев Скампельсонов подержать святого отца, а сам достал кусок медной проволоки, которой разжился в храме сидов, и вынул старику правый глаз. Заботливо обработал рану и наложил повязку. Затем под могильное молчание побратимов отвёл его к подножию холма, где стояли связанные паломники. Слегка подтолкнул вперёд:
— Иди теперь, и смотри в глаза гостям, с которыми обошёлся так неучтиво. Живи, сколько тебе отпущено. И благодари меня: по вашим старым поверьям, одноглазые, однорукие и одноногие люди ближе к миру духов и чар. И да возьмут тебя тролли.
— Почему… почему ты так поступил? — мёртвым голосом спросил старец.
— А как же мне ещё было наградить тебя? — развёл руками Хаген.
Паломников отпустили восвояси. Ни один не бросился на отца-настоятеля, чтобы разорвать его в клочья, как ожидал Хаген, но никто и не пришёл ему на помощь. Словно мудрый друид, перехитривший сам себя, стал невидимкой, тенью из Страны Холмов. Старец ковылял прочь, изредка оглядываясь, и Хаген мог бы поклясться, что на единственном глазу монаха блестят скупые слёзы. На миг сердце викинга пронзил укол жалости, острой, как копьё Всеотца. Сын Альвара тут же отбросил это чувство, словно сор, и зашагал вверх по склону. Сцепив зубы, стиснув кулаки, забрав лицо — стальной личиной, а сердце — кованной решёткой. Ощущая, как приятно холодит грудь иней на рёбрах.
— Ну, что у нас там? — спросил хозяйственного Лейфа.
Оказалось — много чего. Причём половина утвари досталась монахам явно от предшественников-друидов: серебряный идол-единорог над алтарём, огромный бронзовый котёл, окованный искусными золотыми узорами, чаши для причастия, изукрашенные причудливой плетёнкой, трискелионами да местными рунами…
А ещё, конечно, мощи святого Киреана — пара рёбер да берцовая кость, из которых Торкель предложил сварить похлёбку, — и книги. Вечная и неизбывная страсть Хагена. Была бы его воля — забрал бы весь здешний бокенсаль, пусть и жизни не хватит всё перечитать. Пришлось ограничиться «Жёлтой книгой из Лиама», которая почему-то была не жёлтой, а зелёной, «Законами Кормака», учёной книгой «Круг чародеев» и ещё по мелочи. За время похода в Маг Эри книжное собрание Хагена и так разрослось настолько, что он подумывал раздобыть осла, чтобы возить скарб чужих слов. Или, на худой конец, раба.
Впрочем, он полагал — книгу лучше доверить ослу, чем рабу.
К неудовольствию Хравена, Хродгар настрого запретил жечь монастырь.
— Лето сухое, пламя на город перекинется, а нам ещё его грабить…