Жители Горлеха предложили откупиться. Почти все местные воины ушли на север с Кетахом, а прочие пали у брода при Антаре. Викинги пошумели для виду, но согласились. Дело шло к вечеру, и локланнов пригласили в город на ночлег, и заодно — на завтрашний праздник. Война войной, а пьянку никто не отменял. Хродгар вежливо отказался от гостеприимства и повелел разбить лагерь в паре часов ходьбы от Горлеха, да усилить стражу. Наутро викинги отбыли.
Впрочем, семеро друзей не отказали себе в удовольствии погулять в городе. И вот что вышло с той гулянки…
… - А чего ты наших с собой не взял? — простодушно удивился Бьярки. — Братьев Барсуков, там, Самара, потом ещё этого, носатого, Магни…
— Мне бы с вами сладить, — фыркнул Хродгар. — Ты, Медвежонок, как напьёшься, так весь городишко по брёвнышку раскатаешь! — и добавил, — я — вождь, а вы — мои друзья. Прочим невредно помнить о том.
— Вряд ли это мудро, — рассудил Хаген, попыхивая трубкой, — возбуждать зависть ни к чему.
— Если Отец Богов призовёт меня раньше срока, кто-то должен стать хёвдингом, — пояснил Хродгар, — и я хотел бы, чтобы им стал кто-то из вас. Люди должны вас слушаться. Мы все зовёмся братьями, но есть младшие братья — и старшие. И прожитые зимы тут ни при чём.
— Вряд ли это мудро, — повторил Хаген, и больше о том не говорили.
В городе старших братьев ждала развесёлая потеха: жгли ведьму. Викинги едва успели опрокинуть пару-тройку кружек местного тёмного эля, как толпа взбурлила, ткнулась языком великана в сторону холма, где стоял златоверхий собор. Решили и братья поглядеть. Им то было в новинку. На Севере ведьм не жгли. Над такими, как незабвенная Хейдис Брокмарсдоттир, Фрейя Коллинга, случались народные расправы, но довольно редко. Мало добра — сжечь вещую вёльву, травницу-знахарку или хексу, заклинательницу погоды. Кто будет ухаживать за больными, врачевать раны, принимать роды, вызывать дождь на поля, утихомиривать бури, гнать рыбные косяки к берегам? Для поселения считалось удачей, если поблизости оседала какая-нибудь колдунья, пусть и нрав у неё — не мёд, и обличье, как у тролля.
Но про здешнюю чародейку, главную потеху на празднике, никто бы не сказал, что она видом подобна чудовищу. Скорее уж — альвам. Невысокая, хрупкая и пригожая, со стройными ногами, лебединой шеей и маленькой упругой грудью, что виднелась — на радость толпе — сквозь прореху в рубище. Тухлые яйца, комья грязи и навоза застревали в распущенных русых волосах. Её вели на верёвке, как козу, а добрые люди кричали: ведьма, ведьма, сукина дочь! Северяне пока не слишком хорошо понимали местное наречие, но слова, полные страха и жажды крови, нетрудно было перевести. Всё как у всех.
Перед собором торчал столб, обложенный тлеющими дровишками. Потеха обещала быть долгой. Под радостный визг горожан женщину привязали к столбу, а плешивый козлобородый клирик затянул молитву. Пел он на древнем тарнском наречии, к тому же до того гнусаво, что никто не понял, о чём речь. Потом священник, плотоядно улыбаясь, обратился к ведьме:
— Последний раз спрашиваю, бедное дитя, отрекаешься ли ты от своих суеверий, или продолжишь упорствовать в языческом грехе, огорчая меня и Господа нашего?
Она ничего не ответила. Речи священника и грязь толпы стекали с неё в огонь, шипя и дымясь. Она была горда и ослепительно красива, как и каждый, кто умеет растить судьбу и достойно встречает смерть. Высоко вскинула голову, и небо, бездонное синее небо, отражалось в глазах. Ведьма уже пребывала в ином мире, птица-душа летела за виднокрай. Не кричала, не кривилась от боли, не смеялась над обидчиками, не грозила палачам, не проклинала толпу, град и мир. И не впадала в отупение, покорно принимая долю — она всё прекрасно знала, понимала и чувствовала. Сильная, как и подобает истинной ведьме.
Хравен заметил:
— Хэ, друзья, гляньте-ка на святошу! Ручонки потирает под рясой, едва слюни не пускает.
— Ещё бы, — буркнул Лейф, кривым носом чуя запах жжёной шерсти, — какой прок истязать вислогрудую старуху или уродину? То ли дело — прекрасная злодейка! Тьфу, быдло…
А клирик обратился к помощнику:
— Брат Кернах, не поддать ли жару? Не затухнет ли огонёк?
Человек к буром плаще с капюшоном сунул в сплетение сучьев мех и пару раз качнул. Из-под древесного кургана повалил дым, словно из вулкана, и стоявшие недалеко подались назад, ощутив жаркое дыхание.
Ведьма не дрогнула. Даже не поморщилась.
— Нельзя ль узнать, в чём провинилась эта женщина? — спросил Хаген.