— Ещё я исполню песню в честь молодожёнов, если господин соизволит…
Тут уж Радорму было некуда деваться. Вздохнул украдкой, сменил гнев на милость:
— Добро пожаловать, славные витязи! Привет вам и хвала. Пусть никто не скажет, что Радорм Рейстасон неучтив с гостями и морит их голодом! Э… погоди-ка, доблестный хёвдинг, — нахмурился хозяин, разглядев знакомые лица. — Кажется, я уже видел этих парней. Это наши, линсейцы! Что они-то тут позабыли?
— У нас недобор в отряде, — простодушно пояснил Хаген, — вот я и взял их. Надо же кому-то грести да за брагой нам бегать, разве нет? Они теперь мои люди, и я за них в ответе!
— Ну, будь посему, — развёл руками Радорм. — Проходите, да затяните потуже фридбанды.
Об этом Хаген позаботился. Часть оружия сдали привратникам, а рукояти мечей крепко привязали к ножнам «ремешками добрых намерений». Это было небезопасно, хотя, с другой стороны, викинги решили, что в общей сутолоке и тесноте от ножа толку выйдет больше, чем от меча. Обыскивать же гостей не стали.
На подворье уже расставили столы с закусками, выкатили бочки с вином и мёдом. Викинги смешались с гостями, в меру потягивая хмельное и угощаясь. Кьяртан-«Кетиль» скромно присел в углу, поглядывая по сторонам. Кто-то узнал Вальдера Учёного, завязалась непринуждённая беседа. Стайка ребятишек, сыновей приезжих бондов, окружила Бьярки, дёргая за косматую шкуру на его плечах, восхищённо тыча пальцами на ожерелье клыков и когтей. Берсерк снял связку, протянул малышам — играйте, мол, но не порвите. Седой же тощий боец склонился к Радорму и что-то проговорил, поглядывая на незваных гостей. Хозяин хмуро кивнул.
— Вот ублюдок, — процедил Хаген.
— Кто это такой? — шепнул Даг Полмарки.
— Богвард Бледный Паук, — проворчал Торкель. — Раньше ходил в советниках у Хакона, потом куда-то исчез. Я слыхал, он сдох.
— Ну, стало быть, воскрес, — бросил Сигбьёрн, проходя мимо. — Гляди, Хаген, дерьмо в проруби завертелось.
— Вижу.
Хирдманы Радорма рассредоточились, явно не выпуская викингов из виду. Копья и топоры у них, разумеется, не были зачехлены, да и Богвард Паук не спешил завязать фридбанд на ножнах своего меча. Кальдвег, Холодный Путь, звался тот меч, и не напрасно. Хаген подозвал Бьярки:
— Будь готов.
— Всегда, — без тени улыбки отозвался берсерк.
Тогда же открылись двери святилища — оно было слишком тесным, чтобы все могли любоваться обрядом, и потому венчание решили провести снаружи, под сенью кряжистого бука. Там поставили небольшой алтарь, покрыли его скатертью, а сверху положили золотую чашу, золотое же кольцо и вощёную буковую дощечку с костяным писалом. Затем к народу вышел местный жрец, хозяин Вархофа, Идмунд годи — благообразный плешивый человечек, бородатый и упитанный, в свободных белых одеждах. Чуть позади держалась невысокая женщина с покрытым вуалью лицом, увешанная оберегами. Люди почтительно кланялись ей. Поклонились и викинги. Она словно не заметила. Словно её здесь не было.
— Кто это? — спросил Хаген Лейфа. Тот пожал плечами. Вальдер же сказал:
— Ты видишь жену в зелёных и жёлтых одеждах, богато убранную, с высоким головным убором, расшитым жемчугом, и покрывалом на лице? На груди — берестяное ожерелье? Так ли?
— Точно так, — ответил Хаген, не удивляясь.
— Это варсмарка, — грустно улыбнулся слепец, — «отмеченная богиней Вар». Это не жрица, это сама богиня. Таких девчонок обычно выбирают из местных дурочек. У неё нет имени, нет близких и родичей, нет ничего человеческого. Она — ходячий идол.
— Это очень любопытный обычай, — ровно отметил Хаген.
И обернулся.
Люди приветствовали поезд невесты.
Жених приехал первым. С многочисленными родичами и пышной свитой. Высокий, белокурый, хорошо сложенный. Пригож с лица. Разодет во всё белое. Пальцы унизаны перстнями, на шее — золотой хальсбанд. Милые ямочки на выбритых щеках. Волосы уложены в длинный конский хвост. Кьяртан поморщился. Конечно, где было Бобру тягаться с таким красавчиком да щёголем? Но — как же Альвдис могла желать этого расфуфыренного женовидного придурка в мужья? Зависть и презрение боролись в сердце юноши, и дорого стоило ему сохранять спокойствие, не броситься на Лафи, не сломать ему шею, как нарядной куколке.
Рядом присел Слагфид Охотник, поправил шапку. Заметил тихо, глядя на жениха:
— Было бело, станет ало, а после — чёрно. Знатная добыча для бобра, Кетиль! Он твой.
— Многовато у меня на лице написано? — пробубнил «Кетиль».
— Нет, ты славно держишься. Но охотник узнает охотника в засаде.
— Хаген говорил, чтобы мы удержались… — и подивился этому «мы». Знать, свыкся быть зверем в стае морских волков! За пару дней-то…
— Мы в паутине, — заметил Слагфид, — и Паука ничто не удержит. Пока же — веселимся.
Но не до веселья стало Кьяртану, когда заголосили скрипки и вистлы, загудели бронзовые трубы-луры, приветствуя невесту. В распахнутые храмовые врата торжественно въезжала разукрашенная колесница. В кузове, как положено, сидела Альвдис. Как положено, вся в белом. Лиц невестам на Линсее не покрывали, и встрепенулось сердце Кьяртана, когда глаза отыскали глаза любимой. Любимая не узнала. И хорошо, и обидно. Девушка побледнела — румяна на щеках казались издевательством — и тревожно всматривалась в толпу. Надеялась на него, на Бобра, сына Лейфа Чёрного. Дочь господина — на сына деревенского кузнеца. Кьяртан с досадой закусил губу. Сердце барахталось в груди, как жаба в камышах, да и кулаки чесались.
За колесницей тянулись замотанные в чёрное девушки и делали вид, что горько плачут. Одним и впрямь завидно было смотреть, как такой жених уходит из сетей, вильнув знаменитым хвостом, но глаза других блестели злорадством. «Ну-ну, мрази, — подумал Кьяртан, — смейтесь, пока можете — как бы вам к вечеру кровью не рыдать!».
Между тем Хаген шепнул Торкелю:
— Что-то не вижу Хравена и нашего свидетеля. А обряд вот-вот начнётся.
— Тяни время, — Торкель бросил взгляд на причудливый музыкальный инструмент, который у Самара не отобрали. — Скальд ты или не скальд? Обещал же им песенку, так пой давай!
— Самар, сможешь сыграть «Лафи и Йон»? — осклабился Хаген.
— Ты вконец обезумел?! — прошипел Самар.
— Ага, — кивнул Лемминг, скалясь ещё шире и противнее. — Сможешь?
— По твоему знаку, — сдался Олений Рог.
Радорм ссадил дочь с колесницы, взял под руку — Кьяртану послышался хруст костей — и повёл к алтарю. С другой стороны Идмунд годи вёл жениха. Музыка смолкла. Альвдис бросила затравленный взгляд через плечо. Кьяртан дёрнулся, но Слагфид пихнул его в бок локтем:
— Сиди, Бобёр. Твой выстрел ещё настанет.
Молодым стали подносить подарки. Не обошли и хозяина Вархофа. Гости, родичи и жрец обменивались улыбками и положенными словами. Потом Идмунд годи обвёл глазами народ:
— Что же, друзья и родичи, все знают, чего ради мы сегодня собрались?
— Нетрудно сказать, — Хаген поднялся, подозвал Самара, шагнул к алтарю, кланяясь. Народ зашумел, как листва на осеннем ветру: на тот вопрос не ждали ответа. Хаген поймал цепкий, непроницаемый взгляд Богварда Паука, потом — обречённый взгляд серых, заплаканных очей Альвдис. Улыбнулся: ей — обнадёживающе, Пауку — как мог миролюбиво. И сказал:
— Все что-то подарили молодым, а наш подарок я хочу поднести теперь. Соизвольте, добрые люди, послушать песнь в честь юного Лафи и прекрасной Альвдис!
— Спой, сделай милость, — процедил Радорм.
Хаген кивнул Самару. Причудливый инструмент отозвался задорным звоном. И раздался в храме богини Вар зычный, просоленный рык из глотки лемминга с китовой тропы: