Возле Валерия, который не понимал, кем ему теперь считать себя, раз он умер — сознание отказывалось принимать это — и уже не мог называться человеком, возникли неясные тени, подхватили его под руки и повлекли куда-то вверх. Он не ощущал их прикосновений, он был весь словно в мягком тёмном коконе, заменявшем ему и ложе и покрывало. При этом он видел, что ложем ему служили ладони таинственных существ, легко уносившие его в неизвестность. Их очертания невозможно было описать; они видоизменялись ежесекундно, то делались отвратительными и пробуждали ужас, то вдруг начинали излучать теплоту и внушать надежду.
Внизу различались дома и дворцы Рима, мчавшиеся, как если бы они стояли на гигантском ковре, а невидимые руки стремительно утягивали этот ковёр прочь. Улицы проносились быстро, но Валерий без труда успевал разглядывать всё, на чём останавливался взгляд. Всматриваясь в знакомые переулки, он с удивлением отметил, что мог запросто видеть сквозь стены домов и различать всё, что происходило внутри. Особенно ясно он видел те комнаты, где в это мгновение люди совокуплялись. Он будто прилипал глазами к их вспотевшим от напряжения телам, чувствовал запах ароматных масел, заглядывал в лица одновременно мужчине и женщине и в то же время находился у них прямо между ног, ощупывая каждую пору их возбуждённых органов. Одним взглядом ему удавалось ухватить и смятые простыни на постелях, и фрески на стенах. Под потолками висели вниз головами десятки человеческих форм, сгрудившись, как виноградные гроздья. Точнее сказать, то не были люди, а некие заготовки людей — округлые, полупрозрачные, тягучие, а не крепкие, как человеческая плоть. Они напоминали разогретый воск, в который кто-то вставил трубочку и надувал его пузырями. Эти таинственные формы, подсвеченные изнутри, ждали чего-то. Было видно, как после неподвижности они вдруг шевельнулись, сделавшись похожими на морские водоросли под властным движением волны, и одна из форм скользнула вниз, вытянувшись гибкой струёй, и плавно влилась в разгорячённое лоно женщины.
Полёт становился выше и выше. Иногда в глаза (или не в глаза — он ведь не представлял, чем теперь смотрел, покинув тело Валерия Фронтона) ударял яркий свет, но за этим ничего не следовало. Однако внезапно он увидел пиршественный зал, себя самого на лежанке, Антонию под собой. В следующее мгновение перед ним возник окровавленный Маркус Юний и наклонившийся над ним Теций. Но облик Теция изменился в доли секунды и сделался Валерием Фронтоном. Затем он вновь увидел себя, но уже на мягких подушках. Перед ним лежал на мозаичном полу в луже крови раб с вывернутыми и безжизненными руками. Мозаика шевелилась, яркие узоры выпирали из пола, как на стеблях, видоизменялись, превращались в диковинные цветы, и всасывали в себя корнями разлитую на полу кровь. Вслед за этим он увидел себя на прогулке. Он мирно беседовал с кем-то. Казалось, не было ничего важного в этом разговоре, но вдруг одно из брошенных Валерием слов прожгло воздух, расползлось кислотной пеной, упало на дорогу и вскипело фонтаном на плотно пригнанных друг к другу камнях. Из фонтана выступил человек — слово породило человека, одетого в тяжёлые доспехи. При жизни Валерий Фронтон никогда не встречал таких доспехов — руки, ноги, грудь и голова были полностью покрыты металлическим панцирем, а лицо скрывалось за мощным забралом с узкой прорезью для глаз. Несмотря на спрятанное под забралом лицо, Валерий узнал себя. Даже не столько узнал, сколько ощутил, что это он сам.
— Будьте готовы к сражению, сэр рыцарь, — услышал он хор голосов и вой медных труб.
За спиной рыцаря сменились одна за другой похожие на многоцветные тени картины и, вытянувшись в конце концов в прямую полосу, они превратились в тонкую нить и оплели ноги рыцаря. Валерий понял, что это была одна из нитей прожитой жизни. Возле этой нити бежала другая, и в ней он безошибочно узнал ту жизнь, которую должен был прожить, но обошёл её стороной. Это было его будущее, но оно лежало перед ним в прошлом.
Ему сделалось страшно. Кто-то погладил его по голове, словно успокаивая провинившегося малыша. И страх исчез. Со всех сторон на него струилось, как тёплый ветер, чувство грусти.
— Я хочу, чтобы теперь мы прошли с тобой вот этим путём, — раздался голос прямо в его голове.