— Всюду эти кресты, купола, распятия напоказ, продажа икон… А монахи, которые бродят по улицам с ящиками для пожертвований? Вам не кажется, что всё это может оскорблять мои чувства, религиозные и нерелигиозные? — он одним махом допил водку из бокала. — Однако я же не требую, чтобы вы снимали кресты с куполов!
— Вы совсем не о том говорите, — журналистка почти испугалась его внезапной вспышки.
— А-а-а… — Кирсанов как-то сразу сник и вяло спросил: — И зачем вы подошли ко мне?
— Я хотела обсудить…
— Вот и обсудили, — его голос сделался почти неслышным в громких звуках музыки.
— Я приду к вам в другой раз…
— Не нужно другого раза, — он пьянел с каждой секундой. — Вы вполне справились с поставленной задачей… Испортили мне настроение к чёртовой матери…
— Не ругайтесь, — она вдруг зарыдала.
— Вот тебе и бабушкино повидло! — Кирсанов развёл руками и растерянно обвёл затуманенным взором шумный зал и, приметив появившегося в дверях Васнецова, позвал его громко: — Андрей!
Юбиляр подошел к нему и увидел заплаканную Валентину.
— Что у вас? Валя, ты чего?
Она шумно шмыгала носом и не отвечала.
— Ну-ка, Лёша, давай отойдём, — Васнецов потянул Кирсанова за собой.
— Ты чего?
— На пару слов.
Они остановились возле музыкантов. Гитары оглушительно звенели.
— Что у вас произошло? — спросил Васнецов.
— Да прилипла она ко мне с вопросами морали и нравственности.
— Про книгу, что ли, рассказывала?
— Про какую книгу? — спросил Кирсанов.
— Она книгу написала недавно, — Васнецов придвинулся к самому уху приятеля, стараясь перекрыть звук испанских гитар. — У неё, знаешь, что-то типа творческого озарения было, обуяло вдохновение.
— И что?
— Написала роман про шикарную римскую проститутку, опубликовала роман… Энотея, кажется, так звали ту куртизанку…
— А я-то при чём тут? — не понимал Кирсанов.
— Ты ни при чём. Тема при чём.
— Какая тема?
— Древний мир, распутная жизнь… Видишь ли, Валентина сама вела, как бы это сказать помягче, весьма вольный образ жизни. Кое-кто из литературных критиков даже сказал, что история Энотеи — это история самой Валентины Енотовой и что даже имя она подобрала своей героине, отталкиваясь от собственной фамилии… Ну, а некоторое время спустя у Валентины начались явные нелады с психикой.
— В каком смысле?
— Начала строчить одну за другой статьи, которые можно рассматривать только как самобичевание.
— Книгу свою ругала?
— И книгу, и свой образ жизни, и разнузданную жизнь всей страны. Каялась, одним словом. С тех пор очень болезненно воспринимает выход в свет любых произведений, где в той или иной степени затрагиваются сексуальные темы.
— Ты книгу читал?
— Так себе. Писатель из Валентины не вышел. Да и роль проповедника нравственности у неё тоже не очень получается. Больше истерики, чем точных слов, а в последнее время нервы у неё просто никудышные. Кроме того, временами на неё находит такое, что и десяток крепких мужиков не утолят её страсть. Силища в ней сексуальная — огромная… Знаешь, некоторые люди не могут справиться с теми или иными своими качествами, которые считают недостатками, но люто ненавидят не себя, а других, в ком видят такие же качества. Иногда они ненавидят целый мир, саму природу человеческую. И ничего не могут с собой поделать. Думаю, что Валя принадлежит к их числу.
Васнецов обернулся и поглядел через весь зал на Валентину. Женщина сидела в стороне от всех, потупив взор, и вяло ковырялась вилкой в своей тарелке.
— А какого рожна ты позвал эту психичку? — спросил Алексей, щурясь.
— На себя посмотри, неврастеник, — Васнецов беззлобно шлёпнул Кирсанова по лбу. — Ты, хоть и мужик, а разошёлся так, будто тебе раскалённую кочергу в задницу вставили. Неужели ты сразу не понял, что у неё голова слабая? Она и мой последний фильм успела дерьмом вымазать из-за того, что я там постельную сцену по полной программе показал.
— Сцену я твою прекрасно помню, но ты ответь, зачем здесь нужна эта Енотова? Тут собрались люди, понимающие друг друга… Или делающие вид, что понимают…
— Жалко мне её. Мы с ней давно дружим, я ещё девчонкой помню её. И близкие отношения у нас были.
— Она твоё кино ногами топчет, а ты…
— Это её право. Мало ли кому что не по нраву… Алёша, будь добрее, — Васнецов обнял друга.
— Легко сказать, — хмыкнул Кирсанов.
— Пойдём, выпьем все вместе.
— С этой мымрой?
— Не называй её мымрой, старик. Она была когда-то моей женщиной. Я любил её, крепко любил.