— Но Теций!
— Что Теций? — снова насторожился Алексей. — Чем вам досадил Теций?
— Ладно, скажу… Я узнал в нём себя! — Николаев резко поднялся со стула и рубанул рукой по воздуху. Помолчав, он сказал едва слышно: — Мне стали видеться разные сцены… Это похоже на болезнь. Когда я думаю об этом, у меня начинает кружиться голова.
— Это уже не смешно, — отозвался Кирсанов и нахмурился. — Какое-то настоящее массовое помешательство.
— Да, всё это вовсе не смешно. Я занимаюсь очень конкретными вещами, а тут такое… Понимаете? Моя профессия не позволяет мне… тут такая специфика… Ведь если я думаю, что во мне притаилось что-то от персонажа вашего фильма, то как я могу заниматься делом подследственного, вся беда которого в том, что он тоже отождествляет себя с персонажем вашего фильма?
Алексей потёр ладонями лицо.
— Чего вы хотите от меня?
— Не знаю, — Николаев развёл руками, — возможно, подсказки. Ваш фильм сведёт с ума многих.
— Вы думаете, это можно назвать сумасшествием?
— А как иначе? Или вы хотите, чтобы я и впрямь поверил в то, что я когда-то жил в Риме и бился там на арене? Нет! Это невозможно, Алексей Петрович! Это просто чудовищная чушь! Мы живём один раз! Никак иначе быть не может! Просто не может!
— А если не один раз? Вам никогда не приходилось задумываться над этим всерьёз?
— Я занимаюсь такой работой, которая не допускает всяких таких штучек! Поймите меня! Я не на сказках основываюсь, а на отпечатках пальцев и на показаниях очевидцев! О каком переселении душ тут может идти речь? Посудите сами… Допустим, что человек переселяется, перевоплощается, перерождается — называйте этот процесс как угодно. Так вот, ежели человек живёт не один раз, то за совершённые им в прошлых жизнях преступления он может и даже должен быть уголовно наказан в этой жизни, если не понёс наказания в прошлый раз. Я прав или нет? Однако никаких доказательств мы не сможем отыскать, это невозможно: другое тело, другие отпечатки пальцев, всё другое… Стало быть… Одним словом, не складывается у меня ясной картины. Нелепость, бред сумасшедшего… Нет, нельзя так рассуждать! Какая ещё другая жизнь! Нет!
— А от меня вы чего хотите? — снова задал свой вопрос Алексей.
— Не знаю, не знаю… А вы сами… Нет, нет, я зря пришёл… Извините меня за беспокойство… И всё же… Сами вы верите в это, ну, верите в переселение душ?
— У меня такая профессия, что я привык жить невероятными домыслами, — уклончиво ответил Алексей, не поднимая глаз. — Моё воображение не знает границ. Порой я вижу такое, что иного человека лишит покоя на много месяцев.
— И вы к этому привыкли, Алексей Петрович?
— Нет, — Кирсанов посмотрел в глаза следователю, — не совсем…
Николаев помолчал, поёрзал на стуле, явно испытывая неловкость, и поднялся.
— Я пойду, — проговорил он без энтузиазма, — прощайте.
— Вы себя нормально чувствуете?
— Вполне.
— Вы бледны.
— Это от усталости. Работы много, кручусь, как белка в колесе… А ведь на вас тоже было покушение? Вашу машину обстреляли, не так ли?
— Насколько я знаю, нашу машину задело случайно. Стреляли в другого человека, кажется, в банкира. Он погиб.
— А где гарантии, Алексей Петрович, что не в вас? Может, всё-таки мишенью были вы? Если предположить, что это так, то вокруг вашего фильма начинает складываться совсем непростой рисуночек…
— Глупости, — решительно отмахнулся Кирсанов.
— Вообще-то я тоже так думаю. Просто когда в голове рождается одна фантастическая мысль, то невольно за ней на поверхность всплывает и другая, — кисло улыбнулся следователь. — Что ж, скорее всего, придётся исходить из того, что этот учитель истории на самом деле псих и ничего другого за этим покушением нет.
— А если и есть, то всё равно его назовут психом, — задумчиво проговорил Алексей.
Оба замолчали. Николаев кивнул и быстро вышел, не попрощавшись.
На улице он остановился и глубоко вздохнул. Прикрыв на несколько секунд глаза, он отчётливо увидел перед собой залитую солнцем арену цирка. Во многих местах песок был покрыт бурыми пятнами, кое-где на впитавшейся крови различались отпечатки толстых подошв гладиаторских сандалий. У самых ног Николаева стоял, опустившись на колени, человек в круглом бронзовом шлеме с широкими полями и изображением крупной рыбы на макушке, он упирался на обе руки и пытался подняться. Его голова тряслась. Когда человек, собравшись с силами, смог посмотреть вверх, стали видны из-под бронзовых полей шлема, испещрённых ударами клинков, его потухшие глаза, впалые тёмные глазницы, худые небритые щёки и заливший всё лицо пот.