— Но я стремлюсь найти ответы на тайны.
— Если ты вдруг получишь все ответы, ты потеряешь вкус к жизни, — Давид многозначительно улыбнулся. — Жизнь даётся для познания, а познание бесконечно…
Приехав в Рим, Гай сразу направился в дом деда. На входной двери висела большая ветка кипариса, уведомлявшая прохожих о пришедшей в дом знаменитого ритора Атилия Приска смерти.
Внутри сильно пахло благовониями. Умершего уже обмыли тёплой водой и натёрли душистыми маслами. Из комнаты, где он лежал, доносилось печальное пение. Антония сидела на стуле, в атриуме, куда вскоре должны были перенести покойника; мягкая коричневая накидка стекала с её головы на плечи и опускалась на лицо, почти скрывая глаза. Рабы молча завешивали двери и окна тяжёлой тканью цвета тёмной морской волны.
Увидев Гая, Антония поднялась ему навстречу.
— Рада видеть тебя, сын.
— Извини, я не успел одеться подобающим образом, — Гай почтительно опустил голову. — Я хотел сразу прийти к тебе.
— Тело выставят в атриуме к вечеру. Никого из посторонних до тех пор не будет здесь. Ты успеешь надеть траурный плащ… Я очень редко вижу тебя, Гай, — Антония с нежностью провела ладонью по щеке сына. — Ты сторонишься меня? Не отвечай, я знаю сама.
Юноша вздрогнул. В голосе матери он услышал столько горечи, что ему стало стыдно за себя. Он обнял мать и опустил голову ей на плечо.
— Прости, мама.
— Молчи, Гай. Я всё понимаю. Тебе не нравится мой образ жизни. Мне легко понять это, я не вправе требовать от тебя ничего. Ты стал взрослым, почти самостоятельным. Вскоре тебе предстоит уйти на военную службу, чтобы выполнить гражданский долг перед Римом, и тогда я вовсе не буду видеть тебя… Молчи, не говори ничего… Я лишь хочу, чтобы ты помнил, что я — твоя мать. Я не так добродетельна, как бы мне самой хотелось того, но от этого я не перестаю быть твоей матерью. Помни об этом.
— Я помню, я не забываю этого никогда. И поверь мне: я люблю тебя, — юноша поцеловал её в обе щеки. — Теперь я поеду в наш дом, чтобы умыться с дороги и облачиться подобающим образом.
Вечером тело Атилия Приска, укутанное в пурпурную тогу, было помещено на высокое ложе, покрытое роскошной материей. Ноги покойника были обращены к двери. Лицо умершего было покрыто густой белой пудрой. То и дело в дом входили люди, желавшие бросить прощальный взгляд на Атилия и выразить соболезнование его родственникам.
— Я уже распорядилась сделать восковое изваяние отца, — сказала негромко Антония Гаю.
— Самообладание не покидает тебя даже в минуты скорби, — отозвался Гай. — Ты не забываешь о делах.
— Стоя возле мертвеца, мы должны подумать прежде о его нуждах.
— Сегодня на виллу приехал по моему приглашению Теций, — проговорил Гай. — Мы тоже говорили о смерти. В последние дни я всё время говорю о смерти… Скажи, ты веришь в бессмертие души?
Антония посмотрела в глаза сыну и ничего не ответила.
«Бессмертие души, — подумала она. — Как было бы хорошо, если бы оно касалось меня, но не имело никакого отношения к некоторым другим, например, к тем, кому я дала испить яду».
— Я пройду в дом, — сказала Антония после долгой паузы и погладила сына по щеке.
В течение семи дней тело умершего находилось в атриуме под охраной раба. На заре восьмого дня из дома вышел глашатай и закричал:
— Скончался благородный Атилий Приск! Если кто хочет быть на его похоронах, то уже пора!
Быстро шагая по улицам, он сообщал:
— Умер Атилий Приск! В память о нём завтра будут устроены игры! Кто хочет, приходите в старый цирк Фламиния!
В течение нескольких часов атриум, где лежал покойник, наполнился народом. Коричневые, синие и зелёные одежды тёмных тонов смешались в единую массу и колыхались, как поверхность мутного озера. Плакальщица из храма Либитины завывала нараспев погребальные стихи под звуки флейт и лиры. Едва смолкла плакальщица, кто-то дал команду зажечь факелы несмотря на то, что давно наступил день. Загудел огонь. Собравшиеся молча вышли на улицу, где уже выстроились музыканты с длинными прямыми трубами, и стали ждать выноса тела.
Как только в дверях показались возглавлявшие процессию фигуры в синих одеждах, державшие на плечах носилки с покойником, музыканты дунули в трубы. Улица заполнилась печальными звуками, музыканты заняли своё место позади синих фигур. За ними двинулись приплясывающие и поющие сатиры. Из окон домов выглядывали любопытные, некоторые улыбались, разглядывая процессию, некоторые бросали на проходивших мимо людей мелкие кусочки кипариса. Вскоре перед их взором предстали вольноотпущенники Атилия Приска, с так называемыми колпаками свободы на головах, с бубенцами в руках. Сразу за вольноотпущенниками шли мимы в восковых масках предков Атилия Приска, а начальник мимов изображал самого Атилия, подражая его движениям и походке. За многочисленными мимами шагали родственники и толпа рабов, женщины плакали, некоторые рвали волосы на себе.