— Отвратительно! И это наш город? — нахмурился Гай. — Куда же смотрят власти? Неужели Нерону наплевать на заполнившие улицы Рима нечистоты? На его месте я бы сжёг дотла эти притоны со всеми их посетителями!
Небо потускнело. Первые и вторые этажи окружённых виноградными кустами домов успели погрузиться в синюю тень, и кое-где в окнах уже виднелся желтоватый огонь масляных ламп, но на третьих и четвёртых этажах было ещё достаточно светло и без светильников. С верхней террасы одного из домов доносился женский крик, было видно, как кричавшая женщина закрывалась руками от чьих-то побоев.
— Должно быть, провинившаяся рабыня, — предположил Гай, вертя головой.
Теций равнодушно пожал плечами.
На противоположной стороне улицы возвышалось огромное здание, украшенное лепными гирляндами из листьев и цветов вперемешку с крылатыми существами, арабесками вдоль карниза, посреди стены виднелись пять больших фресок, изображавших разные магические действия и посвящения в таинство.
— Прекрасный дом, — восхитился юноша, — ты не знаешь, Теций, кому он принадлежит? Почему весь Рим не может быть таким красивым? Почему люди непременно должны делиться на чистых и грязных, на прекрасных и отвратительных? Взгляни хотя бы на этих…
Дорогу им перешла семья бедняков. Две женщины тащили старую кровать, на спине одной из них висела сумка с хлебом, у другой — две тростниковые корзины, в каких простолюдины обыкновенно держат зерно. Третья женщина — совсем старая и почти лысая — несла в тощих руках две амфоры, на плече у неё висела связка лука и чеснока. Проходя мимо паланкина, старуха взглянула белыми полуслепыми глазами на богатого римлянина и вяло сплюнула; слюна повисла у неё на губе.
Увидев это лицо, старое, тёмное, сморщенное, похожее на гнилое яблоко, Гай поспешил отвернуться, словно отвратительный облик предвещал ему нечто ужасное.
— Какая мерзость, — прошептал он. — Нищета отвратительна. Я благодарю Юпитера за то, что он не дал мне познать на себе эту сторону бытия. Знаешь, иногда я ловлю себя на мысли, что никакая философия не способна вернуть мне хорошее расположение духа, если настроение испорчено. А ведь кто-то из мудрецов утверждал, что лишь философия способна сделать человека безмятежным и даже счастливым…
— Да, философия способна дать человеку счастье и даже свободу, — ответил бывший гладиатор. — Но «способна дать» не означает «даст». Требуются и наши личные усилия.
— Ты хочешь поспорить? — Гай раздражённо повысил голос.
— Нет. Сегодня я не расположен к спору. Я лишь хотел отвлечь тебя… Какие у тебя планы? — спросил Теций. — Не хочешь ли отправиться со мной? Я иду в мою школу.
— Какие у тебя там дела? Что там происходит?
— Завтра некоторые из моих гладиаторов участвуют в играх, так что сегодня у них последняя трапеза. Многие любопытствующие приходят поглазеть на это застолье. Некоторые владельцы школ даже взимают входную плату с посетителей. Гладиаторов никогда не кормят так обильно, как перед предстоящим на следующий день боем. Любые кушанья, дорогие вина… Это — настоящий спектакль… Я всегда ненавидел эту трапезу.
— Должно быть, многих возбуждает сознание того, что они видят перед собой людей, которые через несколько часов, возможно, погибнут на арене, — задумался Гай.
— Да, посетители могут сидеть за одним столом с гладиаторами, слушать их разговоры, смотреть на их слёзы, стиснутые зубы, закрытые глаза. Разрешается даже трогать гладиаторов. А ведь многие из них — настоящие смертники, так как приговорены к бою, победить в котором у них нет ни шанса, и об этом всем хорошо известно… Да, как же любит народ поглазеть на то, как одним из обречённых вино развязывает язык, а других повергает в молчаливую меланхолию. Есть и такие, которые словно не понимают, что завтра они в последний раз увидят восход солнца, настолько велика их уверенность в себе. Эти гибнут чаще других… Да, последняя трапеза — находка для алчных устроителей игр. Даже на последнее соитие гладиатора с женщиной могут поглядеть любопытные граждане и послушать, о чём шепчет мужчина в такие минуты. Для этого сделано специальное окошко. Если б ты знал, сколько всякого сброда трётся возле этих окошек, сколько спермы набрызгано на стенах… В мою бытность гладиатором я почти никогда ничего не ел перед боем и на трапезы заглядывал только для того, чтобы поддержать моих товарищей. Теперь я также прихожу перед каждым боем сказать им обнадёживающие слова. Ведь я обучаю их искусству боя для того, чтобы у них был шанс выжить. И моё присутствие там — лучшее доказательство того, что с арены можно не только вернуться живым, но и вознестись на такие высоты славы, о которых наши верховные правители могут только мечтать. Слава римского гладиатора превыше всякой иной славы. Уж я-то знаю…