— Мы надеемся, что все правильно, — ответил Фрэнк Тавери. — А вдруг нет? Мы боялись испортить. Миссас дала нам такой прекрасный лист бумаги, вот мы и боялись.
— Сначала мы все нарисовали на земле, — добавила Франсина. — Потом нанесли контуры тонким углем. И наконец, Фрэнк их обвел. Потому что у меня дрожали руки.
— Боялись вы напрасно, — успокоил их Роланд. Эдди подошел ближе, взглянул через плечо стрелка. Карта получилась отменная, с городским Залом собраний, площадью в центре, Большой Рекой (Девар-Тете), бегущей у левого края листа обычной писчей бумаги, которая в его Америке продавалась в любом магазине канцелярских принадлежностей.
— Ребята, это просто потрясающая карта, — прокомментировал Эдди, и на мгновение подумал, что Франсина Тавери грохнется в обморок.
— Ага, — кивнул Роланд. — Вы очень нам помогли. А теперь я сделаю то, что вам может показаться богохульством. Вы знаете это слово?
— Да, — кивнул Фрэнк. — Мы — христиане. «Не упоминай всуе имя Господа, твоего Бога, или Его Сына, Человека-Иисуса». Но богохульством является также надругательство над чем-то прекрасным.
Тон его оставался серьезным, но по глазам чувствовалось: ему хочется увидеть, какое же богохульство намерен совершить пришелец из мира древних. Того же хотелось и сестре.
Роланд сложил лист бумаги, к которому они боялись прикоснуться, пополам. Подростки ахнули. Как и Розалита Мунос, пусть и не так громко.
— Мой поступок — не богохульство, потому что теперь это не бумага, — пояснил Роланд. — Это инструмент, а инструменты следует беречь. Понимаете?
— Да. — В их голосах слышалось сомнение. Которое, правда, ушло, когда они увидели, с какой осторожностью Роланд убрал сложенную карту в кошель.
— Большое вам спасибо. — Роланд левой рукой взялся за руку Франсины, правой, без двух пальцев — Фрэнка. — Своими руками и глазами вы, возможно, спасли много жизней.
Из глаз Франсины брызнули слезы. Фрэнк какое-то время держался, но вскоре слезы потекли и по его веснушчатым щекам.
7
— Хорошие дети, — сказал Эдди, когда они возвращались к церкви. — Талантливые дети.
Роланд кивнул.
— Можешь ты представить себе, что один из них возвращается из Тандерклепа пускающим слюни идиотом?
Роланд, прекрасно могущий это себе представить, промолчал.
8
Сюзанна, не споря, согласилась с решением Роланда оставить ее и Эдди на ступеньках церкви, и стрелку вдруг вспомнилось, что она не захотела идти и на пустырь, где росла роза. Задался вопросом: а не боится ли какая-то ее часть того же, что и он? Если так, то битва, битва за ее тело, уже началась.
— Сколько должно пройти времени, прежде чем мне входить в церковь и вытаскивать вас оттуда?
— Прежде чем нам входить в церковь и вытаскивать вас оттуда, — поправила его Сюзанна.
Роланд задумался. Эдди задал хороший вопрос. Посмотрел на Каллагэна, стоявшего на верхней ступеньке, в синих джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами, сцепив пальцы перед собой. Роланд заметил, какие крепкие у него мышцы рук.
Старик пожал плечами.
— Он спит. Проблем быть не должно. Но… — он расцепил руки, указал на револьвер на бедре Роланда, — я бы оставил это здесь. Вдруг он спит с одним открытым глазом.
Роланд расстегнул пояс с револьвером и передал Эдди. Кошель с картой отдал Сюзанне.
— Через пять минут. Если с нами что-то случится, я, возможно, смогу крикнуть. — Добавлять: «Или не смогу» не стал.
— Джейк к этому времени уже подъедет, — заметил Эдди.
— Если они приедут, пусть ждут снаружи, — распорядился Роланд.
— Эйзенхарт и Слайтманы в церковь входить не будут, — подал голос Каллагэн. — Они поклоняются Орисе. Госпоже риса. — Он скорчил гримасу, демонстрируя свое отношение к Госпоже риса и остальным второсортным богам Кальи.
— Тогда пошли, — подвел черту Роланд.
9
Давно уже Роланд Дискейн не испытывал суеверного страха, свойственного иной раз верующим людям. Наверное, такого не случалось с ним с детства. И вот страх тяжелой ношей снова лег ему на плечи, едва отец Каллагэн отворил дверь скромной деревянной церкви и придержал ее, пропуская Роланда вперед.
Они очутились в холле с истертым ковром на полу. Из холла две открытые двери вели в помещение побольше, с рядами скамей. В дальнем конце, на возвышении, стоял, как показалось Роланду, аналой, в окружении горшков с белыми цветами. Их аромат дурманил воздух. Свет попадал в церковь через узкие окна в стенах. За аналоем на дальней стене висело распятие из железного дерева.