Что остановило Миа (да и то на несколько секунд), так это ее отражение, мутное, нечеткое, в хромированной стали статуи. Помимо джинсов на ней была простая белая рубашка («Такие ты называешь футболками», — прошептал ее разум), с какой-то надписью на груди и картинкой.
Изображением свиньи.
«Не важно, что изображено на твоей рубашке, женщина. Малой — вот что главное. Ты должна накормить малого!»
Она ворвалась в обеденный зал и остановилась как вкопанная. Огромное помещение погрузилось в сумрак. Лишь несколько электрических факелов горело, большинство погасло. На ее глазах один, что еще горел, в дальнем конце зала, вдруг замигал и потух. Большие белые тарелки со стола исчезли, их заменили другие — синие, с зеленым рисунком, ростками риса, по ободу. Ростки риса образовывали букву Высокого Слога Zn, которая означала, Миа это знала, вечное и настоящее, а также кам, как в кам-каммале. Но тарелки значения не имели. Орнаменты значения не имели. Имело значение другое: и тарелки, и прекрасные хрустальные фужеры пусты и покрыты толстым слоем пыли.
Нет, насчет того, что пусты все, она погорячилась. В одном хрустальном фужере лежал большой черный паук, само собой, дохлый, скрестив все ножки на впалом брюшке.
Она увидела горлышко бутылки, торчащей из серебряного ведерка, и ее желудок конвульсивно дернулся. Миа схватила бутылку, мимоходом отметив, что воды в ведерке нет, не говоря уже о льде. Однако, судя по весу бутылки, в ней осталось вино, никак не меньше половины…
Но прежде чем Миа успела поднести горлышко к губам, в нос ударил запах уксуса, такой сильный, что сразу же начали слезиться глаза.
— Твою мать! — выкрикнула она и отшвырнула бутылку. — Твою мать!
Бутылка разбилась о каменный пол. Твари, прячущиеся под столом, испуганно забегали, запищали.
— Бегайте, бегайте! — прорычала она. — А лучше убирайтесь отсюда. Потому что здесь Миа, не знающая отца, и настроение у нее плохое! Однако я наемся! Да! Да, наемся!
Говорить она могла что угодно, но поначалу не увидела на столе ничего такого, что могла бы съесть. Хлеб лежал, но взяв его, она поняла, что он обратился в камень. В одном блюде она обнаружила то, что раньше, возможно, было рыбой, а теперь превратилось в что-то желеобразное, кишащее беловато-зелеными червями.
Желудок заурчал, возмущенный видом этой гадости. Хуже того, что-то под желудком ворочалось, брыкалось, требовало еды. Требовало не криком, но щелкая внутри нее какими-то переключателями, задействуя самые первозданные элементы ее нервной системы. В горле у нее пересохло, рот скривился, словно она таки отхлебнула вина, ставшего уксусом, глаза широко раскрылись и чуть вылезли из орбит. Все мысли, чувства, инстинкты сфокусировались на одной простой идее: добыть еду.
За дальним концом стола стояла высокая ширма с изображением Артура из Эльда, выезжающего из болот с тремя своими рыцарями-стрелками. На его шее болталась Саита, великая змея, которую он только что убил. Еще один подвиг! Попутного тебе ветра! Мужчины и их подвиги! Фу! Какая ей польза от убийства волшебной змеи? У нее в животе малой, и он голоден.
Голоден, подумала она голосом, который не принадлежал ей. Он голоден.
За ширмой увидела двойные двери. Прошла через них, по-прежнему не замечая мальчика Джейка, который стоял в другом конце обеденного зала и с испугом смотрел на нее.
Миа вышла на кухню, такую же пустынную, как и обеденный зал, такую же пыльную. Разделочные столики в зазубринах. На полу кастрюли, сковородки, решетки грилей. Четыре раковины, заполненные мутной, грязной водой с пленкой плесени. Под потолком — флюоресцентные лампы. Лишь некоторые давали ровный свет, большинство мигало, превращая кухню в съемочную площадку фильма ужасов.
Она пересекла кухню, расшвыривая кастрюли и сковороды, попадавшиеся на пути. Направляясь к четырем большущим духовкам, стоявшим рядом. Ее внимание привлекла третья, с приоткрытой дверцей. Из духовки тянуло теплом, таким тянет от потухшего костра, когда под слоем золы еще тлеют угольки, и запахом, от которого вновь свело желудок. Запахом только что поджаренного мяса.
Миа распахнула дверцу. Увидела поджаренную тушку. А также здоровенную, размером с кота, крысу, которая лакомилась мясом. Крыса повернула голову на звук открывшейся дверцы, посмотрела на Миа черными, бесстрашными глазами. Усики, блестевшие от жира, подергивались. А потом крыса вновь принялась за еду. Миа отчетливо услышала чавканье, шорох раздираемой плоти.
Нет, мисс Крыса. Это угощение предназначено не тебе. Оно предназначено мне и моему малому.