— У них красные глаза, Норт?
Глаза Норта вновь дергаются, но ствол его пистолета нацелен на живот Каллагэна и рука тверда.
— Они ездят на больших красивых автомобилях? Ездят, не так ли? И сколько, ты думаешь, дадут за твою жизнь и за жизнь этого шибздика, как только…
Ленни опять хватает его за яйца, сжимает, выкручивает, тянет вниз. Каллагэн кричит, мир перед глазами сереет. Сила уходит из ног, колени подгибаются.
— ОН ПАДАЕТ! — радостно вопит Ленни. — Мо-Хам-м-мед А-ли ПАДАЕТ! ВЕЛИКАЯ БЕЛАЯ НАДЕЖДА ВЫШИБАЕТ ДУХ ИЗ ЭТОГО КРИКЛИВОГО НИГГЕРА И СБИВАЕТ С НОГ! Я ПРОСТО НЕ ВЕРЮ СВОИМ ГЛАЗАМ! — Он имитирует Говарда Коселла и до того хорошо имитирует, что Каллагэну, несмотря на жуткую боль, хочется рассмеяться. Он вновь слышит противный скрежет, и теперь ему связывают лодыжки.
Из угла Джордж-Норт приносит еще один рюкзак. Откидывает клапан, открывает, достает «Полароид». Наклоняется над Каллагэном, и внезапно мир озаряется ярчайшей вспышкой. Каллагэн на несколько мгновений слепнет, потом видит перед собой синий шар. Из шара доносится голос Джорджа-Норта:
— Напомни, что я должен сфотографировать его и потом. Они хотели получить оба снимка.
— Да, Норт, да! — Голос маленького вибрирует от возбуждения, и Каллагэн понимает, что настоящие страдания только начинаются. Он вспоминает песню Дилана «Скоро пойдет сильный дождь» и думает: «Эта в большей степени соответствует происходящему со мной. В большей, чем „Кто-то сегодня спас мне жизнь“».
Его окутал запах чеснока и томатов. Кто-то обедал в итальянском ресторане, возможно, аккурат в тот момент он, Каллагэн, схлопотал по физиономии в больничной палате. Из тумана запахов появляется силуэт мужской фигуры. Здоровяк. «Кто нас нанял — не твое собачье дело, — говорит Джордж-Норт. — Главное, что нас наняли, а для всех, кто потом тебя вспомнит, ты — еще один радетель ниггеров, такой же, как этот Магрудер: вот Братья Гитлеры с тобой и разобрались. По большой части мы работаем за идею, но иногда и за доллар, как любой добропорядочный американец. — Он делает паузу, потом изрекает: — В Куинс мы — знаменитости, знаешь ли».
— А пошли вы на хер, — говорит Каллагэн, и тут же правая сторона его лица взрывается болью. Ленни бьет его ботинком с кованым мыском и ломает челюсть, как потом выясняется, в четырех местах.
— Странно такое слышать. — Голос Ленни доносится из вселенной безумия, где Бог, несомненно, умер и лежит, разлагаясь на небесном полу. — Странно такое слышать от святоши. — Тут интонация голоса изменяется, он становится более пронзительным, как у капризного ребенка, требующего очередную игрушку. — Позволь мне, Норт. Пожалуйста, позволь. Я хочу все сделать сам!
— И не мечтай, — отвечает Джордж-Норт. — Свастики на лбу режу я, ты всегда портачишь. Потом, если хочешь, можешь вырезать их у него на руках, идет?
— Он же связан! И руки у него в этой гребаной…
— После его смерти, — терпеливо объясняет Джордж-Норт. — После того как он подохнет, мы развяжем ему руки, и ты сможешь…
— Норт, пожалуйста! Я все сделаю так, что тебе понравится. И послушай! — по голосу Ленни чувствуется, что ему в голову пришла блестящая идея. — Вот что я тебе скажу! Если я начну портачить, ты мне скажешь, и я перестану! Пожалуйста, Норт! Пожалуйста!
— Ну… — Каллагэн уже слышал этот тон. Добродушного отца, ни в чем не могущего отказать любимому, пусть и психически неполноценному сыну. — Ну ладно.
Перед глазами у него проясняется. Об этом он может только сожалеть. Он видит, как Ленни вынимает из рюкзака фонарь. Джордж уже достал скальпель из своего рюкзака, что по-прежнему висит у него на животе. Они обмениваются. Джордж направляет луч фонаря на распухшее лицо Каллагэна. Каллагэн дергается, закрывает глаза. Успевает только увидеть, как Ленни поднимает скальпель, зажатый в маленьких, но ловких пальцах. Потом, правда, снова открывает, жмурясь от света.
— Я все сделаю, как надо! — восторженно верещит Ленни. — Я все сделаю, как надо!
— Только не напортачь, — предупреждает Джордж.
Каллагэн думает: «Будь это фильм, сейчас бы прибыла кавалерия. Или копы. Или гребаный Шерлок Холмс в машине времени Герберта Уэллса».
Но Ленни опускается перед ним на колени, видно, что член в штанах стоит колом, а кавалерия не прибывает. Он наклоняется вперед, вытягивая руку со скальпелем, а копы не прибывают. И пахнет от него не чесноком с томатами, а потом и табаком.