— Помоги мне! Пожалуйста, помоги мне! — кричит отец Каллагэн и, плечом вперед, врезается в окно. Чья-то рука бьет его по голове, пытается схватить за волосы, но неудачно. Окно разбивается на мелкие осколки, и его уже обдувает холодный воздух, в котором кружат снежинки. Он смотрит меж черных туфель, тоже специально купленных для этой встречи, видит Мичиган-авеню со снующими автомобилями-игрушками и людьми-муравьями.
Спиной чувствует, что все они, Сейр, слуги закона и вампиры, от которых требовалось заразить его и навечно вывести из игры, сгрудились у разбитого окна, таращатся на него, не веря своим глазам.
Он думает: «Это тоже навечно выведет меня из игры… не так ли?»
И он думает, удивляясь, как ребенок: «Это же моя последняя мысль. Это прощание».
А потом он падает.
17
Каллагэн замолчал и посмотрел, чуть застенчиво, на Джейка.
— Ты это помнишь? — спросил он. — Фактическую… — откашлялся, — …смерть?
Джейк медленно кивнул.
— А ты — нет?
— Я помню, как смотрел на Мичиган-авеню между моих новых туфель. Помню, как стоял там, как мне показалось, в снежном вихре. Помню, как Сейр за моей спиной что-то кричал на незнакомом языке. Ругался, судя по интонациям. Помню, как подумал: «Он испуган». Практически эта мысль стала моей последней в том мире. Что Сейр испуган. Потом я попал в полную темноту. Плавал в ней. Слышал колокольца, но очень далеко. И вдруг они приблизились. Словно смонтировали их на автомобиле, который мчался ко мне с сумасшедшей скоростью.
Возник свет. Я увидел свет в темноте. Подумал, что у меня посмертные ощущения а-ля Кюблер-Росс, и пошел к свету. Для меня не имело значения, куда я выйду, если не превращусь в кровавое месиво на Мичиган-авеню, окруженное толпой зевак. Но я не понимал, как такое могло случиться. Упав с тридцать третьего этажа, в сознание не приходят.
И я хотел уйти как можно дальше от колокольцев. Но они звучали все громче. Глаза начали слезиться. Уши — болеть. Я радовался, что у меня по-прежнему были глаза и уши, но колокольца заглушали эту радость.
Я подумал: «Я должен успеть выскочить к свету». Рванулся к нему. И…
18
Он открывает глаза, но еще до того, как открыл их, улавливает запах. Запах сена, очень слабый, почти сошедший на нет. Можно сказать, призрак запаха. И он? Он тоже призрак?
Он садится, оглядывается. Если это жизнь после жизни, то все святые книги мира, включая ту, по которой он читал проповеди, неверны. Потому что это не небеса и не ад: он — в конюшне. На полу валяются выцветшие добела соломинки, должно быть, лежат тут с незапамятных времен. В дощатых стенах щелки, через которые струится яркий свет. Это за ним он следовал из тьмы, думает он. И еще думает: «Это свет пустыни». Есть конкретные основания для такого вывода? Возможно. Воздух сухой, если втягивать его через нос. Словно воздух другой планеты.
«Может, так и есть, — думает он. — Может, это планета После Жизни».
Мелодия колокольцев, восхитительная и ужасная, слышна, но звуки ее все тише… тише… пропадают. Он слышит легкий шорох горячего ветра. Ему удается проникнуть в стойло сквозь щели, и он поднимает с пола несколько соломинок. Они, правда, тут же падают вниз.
Раздаются новые звуки. Аритмичные удары. Судя по всему, издает их машина, в которой что-то сломалось. Он встает. В стойле жарко, ладони и лицо покрыты потом. Он оглядывает себя и видит, что парадный костюм, приобретенный в магазине мужской одежды «Великая река», исчез. Он в джинсах и рубашке из «шамбре». На ногах — потрепанные сапоги со стоптанными каблуками. Выглядят, словно отшагал в них многие мили. Он наклоняется и ощупывает ноги. Ни переломов, ни синяков. Ощупывает руки. Целы. Пытается щелкнуть пальцами. Получается, раздается сухой звук, словно сломался сучок.
Он думает: «А если вся моя жизнь — сон? И вот это — реальность? Если так, кто я и что здесь делаю?»
Из теней за его спиной доносятся звуки ударов: «Бух — БУХ — бух — БУХ — бух — БУХ…»
Он поворачивает на звуки и ахает, увидев, что стоит перед ним. А стоит, посреди пустой конюшни, дверь. Не вделана в стену, стоит сама по себе. Петли есть, но, насколько он видит, крепятся к воздуху. На двери написаны какие-то иероглифы. Прочитать их он не может. Подходит ближе, словно надеется, что уменьшение расстояния до двери поможет понять, что к чему. Где-то помогает. Потому что он видит, что ручка двери хрустальная, а на ней выгравирована роза. Он читал Томаса Вульфа: камень, роза, ненайденная дверь; камень, роза, дверь. Камня нет, но, возможно, слово, которое обозначают иероглифы, — камень.