— Два Луча, которые все еще держат Башню, — ответил Роланд.
Слайтмана как громом поразило. На лице отразился страх.
— Темную Башню? — прошептал он. — Ты правду говоришь?
— Да, — кивнул Роланд. — Кто такой Финли? Финли О’Тего.
— Я не знаю. Голос, который принимает мои сообщения, вот и все. Тахин, я думаю… ты знаешь, кто это?
— А ты?
Слайтман покачал головой.
— Тогда больше не будем об этом. Возможно, со временем я встречу его, и тогда он ответит мне за всех этих детей.
Слайтман молчал, и Роланд чувствовал его сомнения. Что ж, он имел право сомневаться. Разговор подходил к концу, и натяжение невидимой ленты, стягивающей грудь стрелка, начало ослабевать. Впервые он повернулся лицом к Слайтману.
— Энди всегда находил такого, как ты, Слайтман. Я не сомневаюсь, что для этого его и оставили, как не сомневаюсь и в том, что смерть твоей дочери, сестры Бенни, не была случайной. Им всегда требовался один оставшийся в живых близнец и один слабовольный отец.
— Ты не можешь…
— Молчать. Ты уже сказал все, что мог.
Слайтман замолчал, сидя рядом с Роландом.
— Я знаю, что такое предательство. Мне самому приходилось предавать, однажды даже Джейка. Но это ничего не меняет. Ты таков, как есть, скажу это прямо. Ты — пожиратель падали. Расти, превратившаяся в стервятника.
Румянец заливал щеки Слайтмана.
— Я сделал это ради моего мальчика, — упрямо повторил он.
Роланд плюнул в свою сложенную лодочкой ладонь, потом поднял руку и провел ладонью по щеке Слайтмана. Щека горела от прилившей крови. Потом стрелок взялся за очки, поправил их на переносице.
— Ты не отмоешься. Из-за них. Очками они пометили тебя, Слайтман. Очки — твое клеймо. Ты говоришь, что сделал это ради своего мальчика, чтобы спать по ночам. Я говорю себе, что предал Джейка, чтобы не потерять шанс спасти Башню… и благодаря этому могу спать по ночам. Разница между нами, единственная разница, состоит в том, что я никогда не брал очков. — Он вытер руку о штаны. — Ты продался, Слайтман. И ты забыл лицо своего отца.
— Оставь мне жизнь, — прошептал Слайтман. Он стер со щеки слюну стрелка. По лицу потекли слезы. — Ради моего мальчика.
Роланд кивнул.
— Все и делается ради твоего мальчика. Ты потащил его за собой, как дохлого цыпленка. Ладно, хватит об этом. Если все пройдет, как я задумал, ты сможешь и дальше жить с ним в Калье и стареть, уважаемый соседями. Ты будешь одним из тех, кто сразился с Волками, когда стрелки пришли в город по Тропе Луча. Когда ты не сможешь ходить самостоятельно, он будет ходить с тобой и поддерживать тебя. Я это вижу, и мне не нравится то, что я вижу. Потому что человек, который продает душу за очки, может продать ее вновь, гораздо дешевле, и рано или поздно твой мальчик все о тебе узнает. И самое лучшее, что ты можешь сделать для своего мальчика, — погибнуть сегодня смертью героя. — Прежде чем Слайтман успел ответить, Роланд поднял руку и закричал: — Эй, Оуверхолсер! Мы на месте! Оуверхолсер! Останавливай фургон. Приехали!
— Роланд… — начал Слайтман.
— Нет. — Роланд натянул вожжи. — Разговор окончен. Только помни, что я тебе сказал, сэй: если у тебя появится шанс умереть сегодня героем, окажи сыну услугу, используй его.
3
Поначалу все шло согласно плану, и они называли это ка. Когда начались накладки и появились первые жертвы, они тоже называли это ка. Ка, о чем мог бы сказать им стрелок, очень часто — последнее объяснение, за которое может зацепиться человек.
4
Роланд растолковал детям, чего от них хочет, еще на лужайке у шатра, под горящими факелами. Теперь, когда рассвело, пусть солнце еще и не поднялось на крыльях, они построились на дороге, как он и просил, от самых старших до самых младших, каждая пара близнецов держалась за руки. Фургоны поставили с левой стороны дороги, так, что колеса, обращенные к кювету, едва в него не сползали. Единственным промежутком в ряду фургонов был съезд на каменистый проселок, уходящий к пересохшим руслам рек и заброшенным шахтам. Вдоль шеренги детей цепочкой рассредоточились смотрители, их число увеличилось до двенадцати за счет Тиана, отца Каллагэна, Слайтмана и Уэйна Оуверхолсера. С другой стороны дороги, у кювета по правую руку, стояли Эдди, Сюзанна, Роза, Маргарет Эйзенхарт и жена Тиана, Залия. У каждой женщины висела на боку плетеная сумка, наполненная тарелками. Коробки с дополнительными орисами спустили в кювет за их спинами. Всего они взяли с собой двести тарелок.