Когда песня о похищенной женщине и умирающем ковбое закончилась, на какие-то мгновения установилась полная тишина, молчали даже ночные птицы. А потом последовала громовая овация. «Если б они прямо сейчас принимали решение, что делать с Волками, — подумал Эдди, — даже папаша Картрайт не решился бы пойти против всех».
Девочки сделали реверансы и спустились с эстрады на траву. Эдди думал, что на том праздник и закончится, но тут, к его удивлению, на эстраду поднялся Каллагэн.
— Есть еще более печальная песня, которой научила меня мать, — и запел развеселую ирландскую песенку, которая называлась «Угости меня еще стаканчиком», не менее похабную, чем та, что исполнил оркестр, но теперь Эдди хотя бы понимал практически все слова. И уж тем более припев: «Я, конечно, лягу в землю, но пока что наливай!»
Сюзанна подкатилась к эстраде, вместе с коляской ее подняли, пока жители Кальи хлопали Старику. Она коротко переговорила с тремя гитаристами, одному что-то даже показала на грифе. Они кивнули. Эдди понял, что они знали или мелодию, или ее вариацию.
Толпа с интересом ждала, как и Эдди. Обрадовался, но особо не удивился, когда она запела «Служанку вечной печали». В их долгом путешествии эту песню она исполняла не единожды. С Джоан Баэз Сюзанна, конечно, конкурировать не могла, но голос переполняла искренность. И почему бы нет? То была песня женщины, покинувшей свой дом ради неведомых мест. Когда она допела, паузы, как после баллады близняшек, не последовало: все сразу захлопали. Послышались крики: «Еще! Еще!» Но Сюзанна петь больше не стала, лишь склонилась в глубоком реверансе. Эдди хлопал, пока не заболели ладони, потом сунул два пальца в рот и засвистел.
И тут — похоже, в этот вечер чудеса никак не желали кончаться — на эстраду поднялся Роланд, в то самое время, когда Сюзанну аккуратно опускали вниз.
Джейк и его новый приятель стояли рядом с Эдди. Бенни Слайтман держал Ыша на руках. До этого вечера Эдди не питал ни малейших сомнений в том, что Ыш искусал бы любого, за исключением ка-тета Джейка, кто попытался бы прикоснуться к нему.
— Он умеет петь? — спросил Джейк.
— Если умеет, для меня это новость, — ответил Эдди. — Поглядим. — Он не знал, чего ждать от Роланда, но сердце у него колотилось очень сильно.
9
Роланд снял с себя кобуру с револьвером и пояс-патронташ. Передал Сюзанне, которая взяла их и тут же затянула на себе пояс, повыше талии. Материя рубашки натянулась, и Эдди подумал, что грудь у нее увеличилась. Потом решил, что виновато освещение.
Факелы горели оранжевым светом. Роланд, без револьвера, с узкими бедрами, смотрелся как юноша. Несколько мгновений он оглядывал молчаливые, ждущие лица, и Эдди почувствовал, как рука Джейка, маленькая, холодная, скользнула в его ладонь. Мальчик мог не говорить, о чем думает, потому что те же мысли бродили и в голове Эдди. Никогда он не видел более одинокого человека, давно лишенного радостей и теплоты общения с близкими и дорогими ему людьми. На этом празднике (а это был праздник, хоть поводом для него послужила грядущая беда) и Эдди, и Джейк, и Сюзанна, да и многие другие со всей очевидностью поняли: он — последний. Второго такого нет. Если Эдди, Сюзанна, Джейк и Ыш и принадлежали к его родовому древу, то отстояли очень уж далеко, листики на концах длиннющих ветвей, но никак не часть ствола. Далекие потомки, волею судьбы оказавшиеся рядом с предком. Роланд же… Роланд…
«Перестань, — мысленно приказал себе Эдди. — Ты не хочешь об этом думать. Во всяком случае, этим вечером».
Роланд медленно скрестил руки на груди, чуть ли не сведя вместе локти, чтобы положить ладонь правой руки на левую щеку, а ладонь левой — на правую. Для Эдди сие ровным счетом ничего не значило, но вот семьсот или около того жителей Кальи отреагировали моментально: радостным, одобрительным ревом, с которым самая бурная овация не шла ни в какое сравнение. Эдди вспомнился концерт «Роллинг стоунз», на котором ему довелось побывать. Там толпа отреагировала точно так же, когда барабанщик «Стоунзов» Чарли Уоттс начал выбивать ритм, который мог означать только одно: «Стоунзы» собирались спеть «Поддатую женщину».
Роланд стоял с перекрещенными на груди руками, с ладонями на щеках, пока они не затихли.