Первый месяц боялась и поверить, что ей такое счастье привалило. В тот раз, когда откровенно говорили, вдруг разозлилась догадке, спросила уверенно:
- А они у тебя все, небось, мыши серые были? И жена, да?
- Ну… - Каша сел, обнимая колено, в полумраке блеснул глазами, разглядывая ее, сидящую на фоне светлой стены. Узкие плечи, красивая шея, закрытая великолепными волосами, пышными, блестящими, как осенний каштан. Длинная худая нога, тоже согнутая в колене, с тонкой, как у породистой лошади, щиколоткой.
Протянул руку, беря ее ступню в ладонь.
- До тебя далеко. Знаешь, говорят, красивая жена – чужая жена. Для нас, моряков, очень актуально. Разве же поверишь, что такая вот – дождется.
- Иди ты, - сказала она тогда, выдергивая ногу, и резко поворачиваясь, чтоб с постели, в кухню, а там пепельница и рядом начатая пачка сигарет.
Он ее тогда повалил, зацеловал. Извинялся. Курить не пустил. Потом принес сам, и пепельницу и сигареты.
Мобильный в кармане пискнул, заиграл привычное.
Лина прижала его к уху.
- Ксеня, давай быстрее, а то я тут…
- Угу, - согласилась подруга и торопливо пересказала какие-то сплетни. На полуслове телефон затрещал и отключился. Лина сердито посмотрела на серый экран и сунула в сумку. Забыла зарядить.
В центр вели два пути. По тихой пешеходной улице, полной кафешек и кофеен. Другой – вдоль шумной, блестящей от влаги трассы, мимо помпезных банков и прочих солидных учреждений. Не сказать, что Лине необходимо было именно в центр, через площадь, к набережной, где сегодня, наверное, море совсем серое, и над ним провисло низкое небо. Но теперь придется туда, поняла она, спохватившись, что выбрала не самую близкую дорогу. Ей нужно было на Воронцовскую, к маленькой аптеке, а теперь - дойти до центра, там повернуть через площадь, и по пешеходке немного вернуться. Не страшно, погода очень славная, но если все в мире не просто так, то значит, она снова выбрала эту дорогу. Опять.
Миновав яркий газетный киоск, даже замедлила шаги, раздумывая, не нырнуть ли в переулок, срезая путь. Но упрямо подняла подбородок. Сильно много чести, еще будет петлять, как заяц. Из-за него.
Он уже был там, на краю площади, где ступенями длились бордюры, облицованные гладким мрамором. И конечно, не один. На бордюрах сидели парни и девочки, кутались в растянутые толстовки и дутые курточки, смеялись, болтая, кричали тем, кто катался мимо. На маленьких великах с маленькими колесами. Лина вечно забывала, как они называются. Би эм… Кажется, би-эм-экс. Надо спросить. У кого-то. У кого-то молодого, издеваясь над собой, подумала, обходя мальчишку на роликах, который, виляя, объезжал пластиковые кегли. Потом ее обогнал парень на скейте, за ним бежали две девочки, обе с длинными прямыми волосами, в джинсах-резинках на тонких ногах, с голыми поясницами под короткими широкими свитерками. Похожие, как сестры.
А он проехал навстречу. Как всегда, с серьезным лицом, чуть нахмуренными бровями, они у него темные, широкие, красивой формы, с изломом. И на щеках мягкий, еле заметный румянец, Лина несколько раз взглядывала исподтишка, пытаясь определить, он хоть бреется уже, что ж скулы такие гладкие, ну чисто ангел. Или – четырнадцать лет просто?
Значит, когда увидела впервые, ему было тринадцать.
- О Господи, - в такт шагам повторяла мысленно, равнодушно скользнув взглядом по согнутым плечам, темной макушке (волосы густые, и цветом как брови), по красному свитеру, который сбился на один бок, показывая белую футболку и под ней загорелую поясницу. О Господи, Боже ты мой, тринадцать. Да хоть и четырнадцать. А значит, между ними – двадцать восемь лет. Почти тридцать. И ничего она не знает о нем. Даже имени. Только вот то, что каждый день, когда она проходит через площадь, после полудня, он катается на этом своем дурацком велике с маленькими колесами.
Летом в белой футболке, с растянутым воротом и короткими рукавами на тощих загорелых руках. Весной и осенью в свитерах. Их у него три. Красный, полосатый и еще синий, с белым капюшоном, скинутым на спину.
Прошлой зимой его не было. Может быть, уезжал. Лине тогда было не слишком до него, ходила мимо, подумала мимолетно, а нет красивого мальчика, этого, с бровями. Наверное, ждет, когда можно на велике. Правда, южная зима она такая, три дня морозца, а после не поймешь, то ли весна, то ли осень. И ребята снова толкутся со своими скейтами, роликами.
А потом, в апреле, он вывернулся из-за ее спины, объехал по широкой дуге, оглянулся. Кажется, единственный раз это было, когда посмотрели друг другу в глаза. И она задохнулась, качнувшись и сбивая уверенный шаг.