— Не волнуйся, — ответила пхури, — он сказал брату, Кольке Рыжему, что уехал в город по цыганским делам.
— Зачем же ты затеяла этот разговор? — поинтересовался барон. — Я подумал, что ты хочешь призвать чужака к ответу.
— Нет, он нам не нужен. Исчез, и Бог с ним. Но пусть табор больше никогда не принимает его.
— Ему оказали приют по цыганским законам. Это было без меня, но я считаю, что поступили правильно.
— Как ведет себя Савва? — неожиданно спросила пхури. — Он не перечит тебе?
— Нет, мы во всем согласны. Он присматривается. Думаю, еще немного, и я смогу окончательно передать ему «вожжи».
— Ты больше не будешь обсуждать этого на крисе?
— Зачем, мы все решили! — Барон встал, всем своим видом показывая, что разговор окончен…
Глава 11
Встречи
В самые неожиданные минуты и в самом неожиданном месте судьба предлагает нам такие повороты, что мы, останавливаясь на мгновение, только поражаемся неподвластной никому и ничему неведомой воле.
Митя курил сигарету за сигаретой и слушал незнакомую женщину, которая рассказывала ему о своей жизни. Она возбужденно ходила по кухне небольшой квартиры, потом снова садилась возле стола, снова вставала.
Познакомились они в поезде, и, узнав, что Мите негде остановиться, женщина предложила ему заехать в квартиру, которую она снимала. Он согласился.
Занятый своими мыслями, Митя поначалу не слишком вслушивался в ее рассказ, но постепенно речь увлекла его.
— …На Дону это было, неподалеку от Вешенской, напротив, в Басках. На горе Басковской, недалеко от поселка Октябрьский. Наступало светлое, веселое солнечное утро. Замычали коровы, которых выгоняли со двора хозяева. Лениво потягивались собаки после долгого сна. Бабы растапливали летние печки, чтобы приготовить к завтраку блинцов. Станица начинала свой обычный день.
Я встала пораньше, но не для того, чтобы суетиться у плиты. Это занятие мне казалось довольно скучным. По части еды у нас в семье командовала мама. В руках у моей красавицы-гуцулки все кипело, а вот старшую дочь родила — полную противоположность себе. Протанцевав всю ночь, я любила долго поспать, поболтать с мамой о том, о сем. Но Бог с ними, с нашими привычками, уживались мы с мамой прекрасно в отличном доме…
Утро и впрямь выдалось замечательное. На душе было легко, и в то же время, что-то сладко ныло в глубине у меня. Что-то должно было произойти. Я думала о том, почему так неистово лаяли собаки…
Вышла во двор. У нас там и сад, и огород, и сарай с утварью. Но главное — цветы, причем красоты необыкновенной: и розы, и хризантемы, и гладиолусы. А уж аромат! Посреди огорода приютилась яблонька. Казаки, по обыкновению своему, сажают деревья вокруг забора, чтобы была большая площадь под огород. А уж чего тут только нет! И картошка, и кабачки, и помидоры, и петрушка…
Я обошла вокруг дома и встала у калитки, здоровалась с соседями, на коровок поглядывала. Вдруг мое внимание привлекла женщина с ребенком на руках. Вид у нее был уставший, в глазах сверкала обида и даже скорбь. Медленно приближалась она ко мне, и я увидела, что это была цыганка…
Митя насторожился. Внимание его обострилось, а женщина продолжала:
— …Я поняла, что она — нездешняя, да и одета она была как-то по-старинному, в юбки какие-то желто-красные. В станице у нас совсем по-другому одеваются.
«Вот, — подумала я, — хочет мне погадать, наверное…»
Цыганка подошла и, ничего не сказав, просто глянула мне в глаза. А меня будто что-то в самое сердце кольнуло. И я ее сразу в дом пригласила, к завтраку. Мама, конечно же, заворчала, что я вечно кого попало в дом таскаю, а потом что-нибудь пропадает. Но я махнула рукой, такой у меня характер, все по-своему сделаю. И мама успокоилась. Дети мои уже проснулись и высыпали на смотрины. Цыганка глядела на мою семью, но ни слова не говорила, и я поначалу подумала, что она немая. Пока цыганка осматривалась, я, предоставив ей полную свободу действий, пошла заниматься своими делами. Хозяйством у нас можно заниматься только утром, потом наступает сорокапятиградусная жара, и что-нибудь делать уже невозможно.
Когда я вернулась в комнату, цыганка уже перепеленала и покормила ребенка. Я предложила ей пойти позавтракать, а ребенка положить в коляску, которую я приволокла из погреба.
Женщина недоверчиво поглядела на меня, но я настояла на своем, и мы вышли в кухню. Я спросила, что она будет есть, и цыганка впервые заговорила. Голос ее был мягким. Черные кудрявые волосы были кое-как уложены и спрятаны под платок желтого цвета. Было ей лет двадцать, или около того, а может, немного побольше. Цыганка попросила борща. Я налила ей большую тарелку, положила сметаны, дала хлеба, и она стала есть. Было видно, что она очень голодна.