— Три года одна живу, только контрабасы со мной: один — премия на конкурсе, другой — казенный, я на нем халтурю.
— На конкурсном ты халтурить не хочешь? — улыбнулся Митя.
— Ну что ты за язва, Митя. Ты мне и слова не сказал о себе. Кто ты?
— Я — просто Митя!..
Потом Митя рассказал о Рите Седому, и тот выразил желание познакомиться, но Митя с ней уже не встречался.
Прошло полгода, и его вдруг потянуло в старую комнату на Пушкинской площади. Было уже поздно, когда он подошел к ее дому, поднялся на третий этаж и позвонил. Дверь открыл взлохмаченный сосед. Он недовольно пробурчал:
— Опять началось.
— Дома Рита?
— А Бог ее знает, дома она или нет? — неожиданно дружелюбно сказал сосед. — Сходи посмотри….
Митя подошел к ее двери и тихонько постучал, но никто ему не отозвался. Дверь была не заперта. Митя вошел в комнату, в которой ничего не изменилось: все те же ноты и контрабасы по углам. Рита спала, положив руку под щеку и приоткрыв губы. Митя присел на край тахты и долго смотрел на нее. Она тяжело вздохнула во сне и что-то сказала. Один раз ее губы внятно произнесли Митино имя. Он вздрогнул.
Светлели предметы в комнате, а на контрабасах выплясывали какие-то странные голубые пятна, напоминающие зайцев… Казалось, контрабасы разговаривают друг с другом на своем музыкальном языке.
— Чего он здесь сидит? — спрашивал один.
— Соскучился, наверное… — отвечал ему второй.
— Не верю я, они ведь так мало знакомы, — снова говорил первый контрабас.
— А тебе не все ли равно? Пусть сидит, — отвечал второй…
Митя слушал, как разговаривают контрабасы, и думал о том, что если он сейчас не уйдет, то они оживут и зазвучит мелодия, похожая на плач. Осторожно, чтобы не разбудить Риту, Митя вышел из комнаты и притворил за собой дверь. Он спускался по лестнице и думал, что душа у человека слабая и может легко привязаться к другой душе, а разорвать эту связь бывает очень трудно. Всегда надо вовремя уходить…
— Ну, я пойду, — сказал Митя женщине. Помолчал и добавил: — Хорошо, что ты Ружу знала…
И, не простившись, вышел. Ему надо было повидать Седого и узнать, что сейчас происходит в городе.
Город был заполнен шумами и неясными звуками, доносящимися буквально отовсюду: из окон домов, из подворотен, из стволов деревьев. Звуки несли в себе самую разнообразную музыку: в них отчетливо узнавались негромкие разговоры, и приглушенный плач, и предчувствие чего-то, еще несовершенного, и надежда на исполнение желаний.
Митя шел, разрезая воздух взмахами рук, и думал: «Ну что такое?! Сначала серо-оранжевая кошка весьма нахально перебежала дорогу, невзирая на те знаки, которые я ей делал, предупреждая об опасности, потом меня облаяла, совершенно ни за что, первая же встречная плюгавая собака и, в довершение всего, когда я сел в автобус и оторвал билет, обнаружил на нем загадочную цифру «тринадцать». Странная цифра! Она как бы делит всех людей на везучих и невезучих. А многие, наоборот, верят, что она приносит счастье. А мне, что она принесет мне? Особенно сейчас, когда в душу снова лезут голоса оркестра, исполняющего мелодии воспоминаний. Раньше не было времени заниматься воспоминаниями, я даже болеть любил в одиночку и не подпускал к себе никого, чтобы, хоть иногда, вспомнить о прошлом…»
Его раздумья были прерваны неизвестно откуда взявшимся человеком в сером плаще и кепке, надвинутой почти на самые глаза.
— Спички есть? — спросил человек, явно искавший повода заговорить.
— Спички? Наверно, есть, если не кончились, сейчас посмотрю.
Но не успел Митя опустить руку в карман, где лежали спички, как снова услышал:
— Не надо, у меня зажигалка… Хочешь кошку? Очень красивую, серо-оранжевую. Заблудилась, видно. Но не бродячая, уж больно ухожена!
— Нет, мне не надо. А что ж себе-то не возьмешь?
— Я, знаешь ли, терпеть не могу кошек, и на то есть свои причины. Моя жена их обожала. Ссылалась на древних египтян, мол, святыми они там были. Да и в ней самой было что-то кошачье: и в глазах, и в фигуре. За это и полюбил ее поначалу, а потом как бы проснулся и увидел все по-другому. У нее была своя тайная жизнь, в которую я проникнуть не сумел. Пытался ее понять, найти с ней душевный контакт — не получилось. А то, что меня привлекало, было лишь маской.
Митя был поражен этой вроде бы случайной встречей и не стал сразу уходить. Только спросил:
— И вы расстались?
— Естественно. Душа моя истощилась. А если бы не расстались, я бы ее убил. Чувствую, что убил бы. Ложь она в себе несла. Вот и прихожу в себя, как после долгой болезни. Один.