— Не тяжело одному?
— Поначалу было сложно. Все тянуло туда, где она. А потом заставил себя не ходить. Кругами ходил около ее дома, но близко — ни-ни, себя страшился. А кошек с той поры не переношу.
— А что же мне-то предлагаешь?
— Все по-разному к ним относятся. — Он улыбнулся и продолжил: — Я где-то читал, кажется, в сатирическом романе или рассказе, точно не помню, такую фразу: «С тех пор как я лучше узнал людей, я все больше отдаю предпочтение животным…» Здорово, а? Ты меня извини, что я с тобой заговорил, задержал…
— Ничего, — сказал Митя, — все нормально.
Эта странная встреча подействовала на него успокаивающе. Он попрощался со случайным собеседником и зашагал дальше — к тому дому, на чердаке которого прятался Седой. Митя поднялся на последний этаж и на половике, возле одной из дверей, увидел серо-оранжевую кошку, которая презрительно его оглядела и тихо мяукнула. На площадке было грязно. Валялись обрывки газет и какой-то клочок бумаги. Митя поднял его и с удивлением обнаружил, что это билет. Отчетливо виднелась цифра «тринадцать».
Свет на площадке был тусклым, и в полумраке Митя успел заметить устремляющуюся к нему женщину, тело которой извивалось, как у животного. Она вытянула вперед руки, словно просила о чем-то. Это была та, которую он убил. Митя отшатнулся, но вспыхнула лампа, и видение исчезло. Серо-оранжевая кошка мирно сидела возле двери. Никого больше не было. «Устал я, — подумал Митя, — все это нервы!»
Он поднялся по узкой лестнице, ведущей на чердак, и постучал, как было условлено, в металлическую дверь.
Открыл ему Костолом. Он как бы нехотя впустил его внутрь и тихо сказал:
— Совсем худо Седому. Помрет он… Что делать-то?
Митя прошел в комнату. Седой лежал на старом диване и стонал.
— Это ты, Митя? Вернулся? А я помираю.
— Ладно тебе, Седой, ничего не будет. Я о тебе позабочусь.
— Что ты, Митя, сможешь сделать? Тебя же ищут, не ровен час, напорешься на кого, тогда — поминай, как звали.
— Не думай ты об этом, ничего не случится, я врача найду.
— Где ты его найдешь? Побоятся они сюда идти.
— Это моя забота, — сказал Митя, — потерпи немного…
Надо было срочно что-то предпринять, но, как ни странно, в эту минуту Митя подумал о собственной участи. Он вдруг совершенно отчетливо представил, что и он сам, словно раненый зверь в берлоге, отлеживается где-то в случайном доме, и люди, которые рядом с ним, тоже случайны, а его жизнь и смерть зависят от настроения этих людей. В самом деле, нельзя же считать Костолома близким Седому человеком.
«Да, — подумал Митя, — правы древние: что бы ты ни делал и о чем бы ни думал, не забывай одного: возможно, что в следующее мгновение ты умрешь…»
Из раздумий его вывел голос Костолома.
— Что делать будешь?
— Придумаю что-нибудь, — ответил Митя. — Ему врач нужен. Первого попавшегося звать нельзя, он не поедет, да и продать может.
— Время не терпит, — сказал Костолом, — помрет он. Может, заражение у него?
— Не каркай, откуда ты знаешь? Что мы с тобой в этом понимаем?
И снова показалось Мите, что весь этот разговор с Костоломом происходит в каком-то полусне, и нет этого чердака, и раненого Седого, а события последних месяцев — всего лишь прокручиваемый специально для него фильм. Но все это было реальной жизнью, и надо было что-то предпринимать.
— Где отлеживаешься? — неожиданно спросил Костолом.
— Есть место, — ответил Митя.
— Надежно ли? — спросил вечно сомневающийся Костолом.
— Кто его знает, — ответил Митя, — за кого поручиться можно? Думаю, что пока спокойно.
— У бабы, что ли? — спросил Костолом. — Если так, то зря, они все — продажные твари. На баб можно надеяться только до той поры, пока они свой интерес блюдут. А чуть не так что-нибудь и — готово дело. Меня-то они не один раз продавали. Ну конечно, и хоронил я их по такому случаю.
— Ты опять все про мокруху да про мокруху, — возмутился Митя. — Что ты — садист, что ли?
— Люди меня таким сделали. Хорошо, вот ты, добренький, кое-что понюхал, а все никак в себя прийти не можешь.
— Не все же такие, как ты, — возразил Митя.
— Все!
— Что без толку спорить? По-разному мы жизнь понимаем, и все тут. Никого ни в чем переубедить невозможно. Я тебя еще с голубятни помню, ты всегда мазу тянул и задирался.
Костолом неожиданно улыбнулся — видимо, ему понравилось воспоминание о далеких временах. Он даже потеплел немного.
— Да, — вздохнул Костолом, — было, было. И я помню, как ты туда шлялся. Тебе-то все это без толку было, смотрел только.