Митя вошел в квартиру — дверь была не заперта — и присел на краешек тахты, туда, где лежал Седой.
— Как-то странно мы расстались, — начал он, — говорили-говорили, а толку никакого. У меня такое впечатление, что чужими мы стали. А ведь я всегда любил тебя, Седой. — И он посмотрел ему прямо в глаза.
Седой принял его слова на удивление спокойно.
— Что я, женщина, Митя, чтобы меня любить?
Митя рассмеялся.
— Ладно, хватит тебе, ты понимаешь, о чем я говорю. Я имею в виду привязанность к человеку, с которым в жизни связано очень много. Эта нить из детства тянется, и не хотелось бы ее обрывать.
Седой охотно включился в такой непривычный для него разговор о любви.
— Да, Митя, ты прав, любви мне всегда не хватало. Не было этой самой проклятущей любви. Не знал я ее ни от родителей, ни от женщины. Отец с матерью любили друг друга, и ни до чего другого им дела не было. А я им только мешал. Вишь ты, сын, а мешал! Никто бы не поверил, но это так. И семья была нормальная, не ссорились отец с матерью никогда, а вот я был не нужен. А когда меня первый раз взяли и запрятали за решетку, они, по-моему, даже вздохнули с облегчением!..
— Ты придумываешь, — сказал Митя, — такого не бывает, сын все-таки…
— Бывает, Митя, бывает, — не согласился Седой, — в жизни все может быть. А женщины, с которыми я спал, тоже были случайными, вплоть до этой Катьки, Арнольдыча дочки, которая сейчас со мной валандается. Чужая она, шалава. И хотя, конечно, за домом приглядывает, но все время норовит на сторону сбежать. Она и раньше-то по мужикам шастала.
— Зачем же ты с ней? — спросил Митя.
— Сам не знаю, так, случайно. Хотел зарезать ее как-то, а потом рукой махнул, пропади оно все пропадом. Жить мало осталось, чего волноваться из-за пустяков. Если ей неймется, пусть гуляет. Дурная она, Бог ее накажет. В церковь бегает, свечи ставит, а потом опять грешит, скучно ей.
Митя вздохнул.
— Я тебе так скажу, Седой, чувствую я шкурой, задумал ты что-то, дело какое-то у тебя созрело. Не знаю, отчего ты со «дна» поднялся, не могу этого понять, но, кажется, ты под пулю хочешь попасть, пискнуть хочешь — нет в тебе былой жажды жизни, исчезла она.
— Смотри-ка, пророк, — усмехнулся Седой, — скучать я — не скучаю, но душа изболелась. Вижу не людей вокруг, а одиноких волков. Ходят и каждый пытается что-то ухватить. Озверели. Раньше-то кого ненавидели? Кто — армян, кто — евреев, кто — чеченцев, а сейчас один другого, и всё! Один другого, — повторил Седой. — Вот оно как, Митя!
— Не нужно тебе никаких дел, Седой, — упорствовал Митя, — давай вместе уедем. С тобой я поеду куда скажешь. Поживем пару лет, успокоимся. А потом, Бог даст, и назад вернемся.
— Нет, Митя, я уже думал об этом. Не поеду. Схожу на это проклятое дело, возьму бабок, а там посмотрим, тогда, может, и решусь уехать.
— Ну ладно, как хочешь. Я сказал — ты выслушал!
Митя еще раз пристально взглянул на Седого. А тот лежал, совершенно безразличный ко всему.
— Глянь, луна-то какая, Митя! Полнолуние. И — холод. Деревья цвести начинают. А ведь — осень! Чудно!..
К подъезду подошли неслышно. Впереди шел Седой, за ним Валерка, потом Гурано и Арнольдыч. Поднялись на второй этаж и остановились перед массивной железной дверью. Что их ждало за этой дверью — никто сказать не мог. Может, пуля охранников, а может, большие деньги? Какая удача выпадет в эту ночь?
— Давай, Арнольдыч, — сказал Седой еле слышно, — твоя очередь.
Арнольдыч осторожно приблизился к железной двери.
— Отойдите немного, ребята, — тихонько шепнул он, — я покумекаю.
Он достал из холщовой сумки, висевшей на плече, какие-то инструменты и любовно похлопал дверь по железному боку.
— Ну, милая, здравствуй, — сказал старик и начал колдовать над отмычками.
Они и не заметили, сколько прошло времени, хотя и явно волновались, особенно Седой, — ведь Арнольдыч давно уже такими делами не занимался, отвык. Но старик не подкачал. И дверь наконец открылась.
Происшествия начались тут же, за дверью. Едва Валерка, опередив Седого, попытался проскочить внутрь, как наткнулся на пистолет охранника, видно давно уже заметившего неладное и успевшего приготовиться к «встрече».
— Давайте-ка, ребятки, к стене! — приказал охранник. — И без баловства.
— Шухер, Седой, — крикнул Валерка и ничком упал на пол. И тут же без единого крика и охранник упал, сраженный ножом Седого. Арнольдыч огляделся по сторонам. Кругом стояли какие-то незнакомые ему предметы, отчасти напоминавшие телевизоры.
— Чего глазеешь? — крикнул ему Седой. — Компьютеры это, мы их тоже возьмем. Давай, Гypано, начинай таскать в машину.