И в этом хаосе невозможно будет определить, как тебе надо поступить в то или иное мгновение, и можно ошибиться, и эта твоя ошибка будет стоить жизни многим. И особая ответственность ложится на него, барона, ведь в его руках жизни других людей. А потом они же и упрекнут его в том, что он нарушил традиции. Этого нельзя допустить. Хотя в чем-то Савва и прав. Замкнутый круг цыганской жизни все-таки должен быть разорван.
Мысли барона текли по привычному руслу, и он не мог выйти за пределы того, что было веками предписано цыганским законом. Но душа его напрягалась и рвалась, стараясь понять новые веяния, постоянно будоражащие таборную жизнь.
Митя же думал об ином, все время возвращаясь к той злополучной ночи, когда жизнь перевернулась и заставила его стать другим человеком. И даже не о том, что он лишил жизни близких ему людей. Душу его наполняло сожаление, бесконечное сожаление о самом себе. Ведь именно в ту ночь он хотел уйти вслед за ними, но не сумел этого сделать, сил не хватило.
Какая-то цепочка привязывала его к жизни, и тайный голос постоянно напоминал, что нужно жить. Для чего? Для кого? Этого Митя не знал. Что же это могло быть?
Митя напрягся.
«Наверное, это страх перед болью? — подумал он. — Граница между жизнью и смертью сопряжена с болью. Вот в чем загвоздка. Трудно сделать усилие и преодолеть последнюю боль, все еще привязывающую тебя к жизни…»
Музыка стала тише, и Митя услышал:
— О боли думаешь?
Митя очнулся от забытья. Барон смотрел на него, словно видел в первый раз.
— Никак не можешь привыкнуть, — тихо сказал барон, — сердце твое не черствеет. Чистый ты человек, Митя, жалко мне тебя.
Митя вскочил из-за стола, хотел что-то сказать, но махнул рукой и, схватив со стола стакан с водкой, выпил.
— Успокойся, Митя, — сказал барон, — ты поднимешься. Вижу, не сломить тебя!
— Поздно, отец, — ответил ему Митя и в первый раз за долгое время заплакал. — Поздно, — повторил он, — люди уничтожили меня, я не верю им больше.
Гитарист ударил по струнам, и зазвучала веселая танцевальная мелодия. Молодой цыган выскочил на середину комнаты и прошелся в танце. Кто-то в углу уже отбивал чечетку. Началось безудержное веселье, а Митя, не замечая ничего вокруг, оплакивал свою уничтоженную жизнь…
Наутро барон уехал в табор…
Глава 7
Крест
Жизнь состоит из беспрестанных повторений. Успокоившаяся было от потрясений душа снова стремится к опасности и неосознанно ждет любого призыва, чтобы начать новый виток страдания. Каждый человек, понимает он это или нет, тащит подобный крест на себе. Все, что подчинено вечному покою, не может быть жизнью, это — смерть.
Седого не оставляло чувство тревоги. И совсем не потому, что он снова включился в привычные для себя дела. Что-то иное преследовало его, мешало уснуть, и он вскакивал, ходил из угла в угол, снова ложился и снова вставал. За окном яркими красками переливалось небо. Иногда всполохи разрывали пространство, и в эти моменты, как ни странно, Седой ненадолго успокаивался, но потом опускалась темнота, и в сердце вновь заползала тревога.
«Надо же было такому случиться, чтобы Митя снова всплыл в его жизни, и когда? Времени на жизнь осталось совсем немного, а тут еще эта беспричинная злость терзает душу. Может, из-за этой злости он и пошел на мокруху? В наше-то время убийства были редки, блатные боялись «вышки» — расстрела — и поэтому старались работать чисто, без промахов, а уж тех отчаянных, кто, заведомо рискуя жизнью, лишал этой жизни других, просто сторонились. Внешне выказывали уважение, но больше из-за страха, а сами старались отойти в сторону. Этот пацан, Валерка, хоть и замарал руки в крови, но парень ненадежный, сопляк, может что-нибудь натворить или проболтаться…»
Седой даже приподнялся со стула. Эта мысль обожгла его. Он встал и подошел к телефону.
Номер долго не отвечал. Наконец сняли трубку, и пьяный голос резко спросил:
— Кого надо?
— Валеру позови, — сказал Седой.
— Занят Валера, — буркнули в трубку, — потом позвони.
— Я тебе позвоню, — ответил Седой, — я тебе так позвоню, что ты на кладбище отдыхать будешь…