— Ладно, приведу, — сказал Гурано.
В эту же ночь Митя пришел к Седому.
— А я хотел Гурано за тобой посылать, — удивился Седой. — Ты что, почувствовал, что ты мне нужен? Или просто так пришел? В последнее время часто видеться стали, а поговорить не удается как следует.
— Это бывает… Иногда не складывается что-то и, кажется, близкие люди, а договориться не могут. Барьер между ними. Я ведь знаю, чего ты от меня хочешь. И сделаю по-твоему: уйду от цыган, но и к тебе не смогу пристать. Ничего не хочу — время такое для меня настало.
— Ты погоди о душе, — перебил его Седой. — Почему в моем районе цыгане обменный пункт взяли? И тебя не позвали с собой?! А, Митя, скажи, что происходит?
— Знают они, что ты им денег за голову Бамбая не отдашь, вот и открыли охоту на тебя. Была у них задумка пересечься с тобой в этом деле. И много бы крови повылилось! Это цыганский молодняк шалит, барон уголовных не терпит, но те, кто от табора откололся, законов таборных не держат, хотя и побаиваются полевых цыган.
— Кто же вместо тебя теперь у них? — полюбопытствовал Седой.
— Пока что они вразброд все делают, но есть один человек, он сможет их повести.
— Блатной? — спросил Седой.
— Нет, — ответил Митя, — ему эти дела не по сердцу, но цыгане его слушают. Саввой его зовут. Он и в таборе против барона шел. Странная у них картина получается: вроде бы барон его любит, а к власти не подпускает. Одинокий волк этот Савва.
— Как ты? — усмехнулся Седой.
Митя улыбнулся.
— Знаешь, что я тебе скажу, Седой? Собаку надо очень сильно разозлить, чтобы из нее настоящий волк получился. Вот у тебя на груди крест висит, а людей ты не любишь. Уж больно донимали они тебя, люди. Всю жизнь донимали. Может, они из тебя вора и сделали, а? Кажется мне, что еще тогда, в детстве, ты не очень-то к этому клонился. Что там вышло? Какая причина тебя в омут кинула? Сдается мне, что тут без женщины не обошлось. Но я про это ничего не знаю, а ты никогда не рассказывал. Вот и я через женщину ожесточился. Выходит, что есть женщины, которые корону могут надеть, а другие, и их большинство, — ночной горшок. Так ведь, Седой?
— Это правда, Митя. Об этом мы не говорили… За что их любить-то, людей, если они способны на предательство? И не знаешь, когда тебе нож в спину всадят. Я среди блатных прожил, но там такого, как на воле, нет. За предательство карают сразу.
— Не надо их высоко ставить, Седой. Разные они. Много и среди них всяких. На воле больше выбора, надо только силу иметь да душу удержать от падения.
— Ты же не удержал, — ответил ему Седой. — Мог бы и простить ее, не убивать. И друга простить мог.
— Надо было простить, — сказал Митя. — Все не могу забыть, как они умирали. Надо мне было за этот грех ответить. И больше ничего бы не было. Ни борьбы, ни беготни… Испугался я тогда, вот и покатилось все под уклон. А сейчас, смотрю на человека и думаю — продаст. Никому не верю.
— Знаю я это, Митя, — сказал Седой, — прошел. Думал, тихо доживу, а вот не получилось. Злость поднялась.
— Что будем делать? — спросил Митя.
— Отпущу я этого пацана на все четыре стороны, пусть живет. А мне на этих, новых, смотреть невмоготу. Не потому, что они быстро разбогатели, а больно рожи их мне не нравятся, человеческого в них мало.
— Это так, — кивнул Митя, — да что тебе до них? Живи спокойно.
— Душа болит, и нет ей успокоения.
Разговор был прерван на полуслове. В дверях возник Арнольдыч. Он так тихо появился, что Митя и Седой поначалу даже не обратили на него внимания.
— Беседуете? — ехидно спросил Арнольдыч. — А возле дома цыгане ошиваются.
Седой мгновенно преобразился. Митя взглянул на него и не узнал. Холодом и силой вдруг повеяло от этого уже не молодого человека. Когда-то, в далеком прошлом, Митя уже видел его таким — обычно потом Седой надолго исчезал в тюрьме или на пересылках.
— Вот что, братва, — сухо сказал Седой, — вы как хотите, а я должен о жизни позаботиться.
Он открыл ящик тумбочки и достал оттуда пистолет. Потом подошел к окну, слегка отодвинул занавеску и выглянул. Во дворе шевелились какие-то тени.
— Без пользы все это, Седой, — сказал Арнольдыч. — Раз они твою хазу нащупали, деваться некуда.
— Придется и тебе в бега уходить, — подтвердил Митя.
— Пошли черным ходом, — уже на ходу бросил Седой и по-кошачьи прошмыгнул в дверь.