— Вот, принесла все, что просил, — сказала она.
— Ладно, — кивнул Седой. — Выгружай содержимое и посиди со мной.
Хозяйка, миловидная женщина, лет сорока, с добрыми глазами, была вдовой одного из бывших корешей Седого, погибшего на пересылке.
— Тоскуешь, Седой? — спросила она. — Чего в бега пошел? Ты же вроде бы от дел устранился?
— Душа моя плачет, Милка, — сказал Седой, — и покоя ей нет.
— Эх, — вздохнула женщина, — дурные вы все. И денег у вас тьма, и все вам неймется, все куда-то тянет и тянет, а в конце этой дороги — пропасть.
— Мудреная ты, Милка. Что-то раньше, когда твой был жив, я таких слов от тебя не слышал…
— Что бабе надо, — улыбнулась она, — тепла побольше да денег, а все остальное, если не дура, она сама сделает.
— Это верно, — согласился Седой, — да что-то в жизни так не получается, неполадок много. Ты про Митю слышала?
— Да ты же сам и говорил. Это который бабу свою и друга убил?
— Он самый, — кивнул Седой. — Тишайший был человек когда-то, а теперь ожесточился.
— Баба поганая ему попалась, — сказала Милка, — такая только и может, что до могилы довести.
— Вот что я тебе скажу, — начал Седой, — конечно, тебе виднее. Но все же каждый от женщины разного ждет: один — заботы, другой — понимания. А любовь, милая моя, это совсем другое, это как в омут головой! И тогда не видишь, плох человек или хорош, просто не можешь без него — и все тут! Вот ведь какая штука получается!
— Любовь! — возразила Милка. — Знаем мы про нее все, гаснет она быстро, текучка ее убивает, ежедневное мельтешение. Силы гаснут, и на любовь времени не остается.
— Если дорог человек, на него всегда времени хватает. Ты-то своего любила?
— Любила. Да мне его уголовные дела поперек горла стояли. Хотела я нормальной человеческой жизни, а он даже ребенка мне не сделал. Все потом да потом… Вот и не успел, сгинул.
— Бабские твои разговоры, — сказал Седой, — все счета предъявляете да судите, а мужик, он в пропасть падает и не считает, что да как.
Милка рассмеялась.
— Мужик с бабой не понимают друг друга, как бы близки они ни были… Ладно, хватит об этом. Ты долго будешь здесь отсиживаться?
— Не знаю, — ответил Седой. — Может, Митя догадается приехать? Он про эту хазу знает. Мне его очень недостает. Одинок я, Милка.
— А как же твоя?
— Чужая она, — в сердцах сказал Седой. — Холодом от нее веет.
Милка подошла ближе, положила голову ему на плечо, и Седой почувствовал, что размякает. Он повернулся и обнял ее.
В дверь постучали — два раза, как и было условлено.
— Это Митя! — сказал Седой и отстранился. — Пойди, открой ему.
Милка пошла к дверям.
— Кто? — спросила она.
— Митя! — последовало в ответ.
Голос был незнакомым.
— Что-то не похоже, — засомневалась Милка.
— Открывай, шалава, — раздался голос, — а то дверь выбью.
— Беги, Седой! — крикнула Милка.
Седой прыгнул к окну и распахнул его. При тусклом свете фонаря в саду виднелись какие-то люди, прячущиеся за деревьями. Седой наугад выстрелил. Послышался стон. В то же мгновение дверь затрещала под ударами. Послышалась цыганская речь.
«И здесь они меня нашли, — подумал Седой, — вот вездесущие, дьяволы!»
Откуда мог знать Седой, что неподалеку от этой дачи, на соседней улице, живут цыгане и что им, конечно, известно: кто-то скрывается рядом. И еще подумал Седой о том, что, может быть, так и не увидит Митю и не успеет с ним перемолвиться хотя бы двумя словами. Он хотел рассказать ему о том, что на земле совсем не осталось близких людей и холод забрался в душу и леденит ее.
Но что-то спугнуло цыган, и они не добрались до Седого. Милицейский наряд, объезжающий поселок, услышал выстрелы и подъехал к даче. Через сады и лес Седой пробрался в безопасное место. Он чувствовал себя затравленным зверем. И такая тоска была в его сердце, что, попадись сейчас Седому любой человек, ему бы не поздоровилось.
А Митя искал Седого. Конечно, он догадывался, где тот может быть, но, сойдя с электрички (дача была неподалеку от станции), услышал выстрелы и сразу же понял, в чем дело. Митя перешел на другую платформу и с первым же поездом уехал обратно в Москву. Видно, дело это решилось и кто-то накрыл Седого в его лежбище, а, значит, надо сказать цыганам, что Седой мертв.
Но цыганская почта работает безотказно, и, когда Митя приехал к цыганам, там уже обо всем знали.
— Что скажешь, Митя? — спросил его Тари.
— Нет больше Седого, прихлопнули его. А кто — не знаю.