— Однажды в метро встретил я парня, — рассказывал старик, — и так раскритиковал его стихи, что он перестал писать.
— Эх, метр, — возмутился Митя, — а может, парень талантлив и вы сделали черное дело?
— Он не талантлив, — возразил старик. — Если бы мог не писать, разве послушался бы меня? Значит, стихи для него — забава. Тебе, Митя, я бы не стал говорить, чтобы ты бросил писать.
— Почему?
— Бесполезно. Разве зависит от меня, будешь ты писать или нет? Я только подскажу тебе, а остальное ты сделаешь сам. Старик продолжал жить в совершенно другой эпохе. Он был знаком с Есениным, Цветаевой, Пильняком. И душой своей все еще находился там, среди них.
— Однажды пьяные Есенин и Мариенгоф раскритиковали стихи какого-то парня, который обратился к ним за советом и помощью, а тот вышел в коридор и застрелился. Есенина так потрясла его смерть, что он долго не мог прийти в себя. Все время повторял: «Талантливый парень, а мы с Толькой — пьянчуги!»
— Да, — протянул Митя, — бывает…
— Ты, Митя, сломался на пустом месте, а о своем призвании забыл. Женщина тебя погубила. Это все оттого, что ты ушел от хороших людей.
— Я думал, — ответил Митя, — что мне достаточно одной любви и одного друга. А они оба меня и предали. И вот я остался один. Теперь можно и творчеством заняться, — рассмеялся Митя.
— Одиночество — свято, но оно ненадолго, — усмехнулся старик. — Я вот живу не своей жизнью, а жизнью людей, которые меня окружают. Жду писем, телефонных звонков, людей. Сам влиять на события я уже не могу, стар стал, да и не хочется. Ты, Митя, не удивляйся тому, что я тебе все это говорю. Может быть, когда-нибудь и тебе захочется написать обо мне пару слов. А то, что я на тебя пародии пишу, так ты не серчай, знаешь, как это было у Блока: «Здесь жили поэты и каждый встречал другого надменной улыбкой».
— Ну конечно, я все понимаю и не обижаюсь.
— Вот сегодня вечерком мы с тобой вдвоем будем, тогда обо всем и поговорим…
Но побыть одним им так и не удалось.
От зеленого абажура на четырехугольный стол падали продолговатые тени. Толстая неуклюжая баба танцевала, обнимая за шею стройного парня. Ее руки были похожи на жерла орудий. Тени изгибались совсем не в такт музыке и продолжали плавать по комнате, как птицы на водяной глади.
— Ну и натворил же вчера наш метр, — услышал Митя голос парня в шерстяной рубашке, плотно облегавшей его коренастую фигуру.
— Что он выкинул? — переспросил его другой парень.
— Напился до чертиков и целовался с кем-то.
— Ха-ха-ха, — взревели вокруг.
Люди отступили, прижались к стенам, и Митя оказался в середине круга, со всех сторон окруженный хищными оскалами.
— Чего они там гогочут? — полюбопытствовал старик.
— Ничего, метр, все хорошо, — успокоил его Митя.
Старик обнял Митю и прижался седой головой к его плечу.
— Ты знаешь, парень, а ведь они, когда гуляют, твои песни поют. Рад?
— Чего там!
— Поцелуй меня, касатик, разрешаю тебе первый раз в жизни, — прошептала женщина с испитым лицом. Ее шепот был трагически-неестественным и оттого совершенно мерзким. Она низко поклонилась, затем разогнулась, и дробная трель цыганочки пронеслась по комнате:
— Эх, раз, еще раз, еще много-много раз…
Парень в очках завернулся в простыню, глухо вскрикнул и начал какой-то странный танец в саване, напоминающий погребальную процессию.
— Митя, — прошептала девушка, стоящая неподалеку, — уйдем отсюда, уйдем, мне страшно, они отпевают старика.
Митя почувствовал, как мороз пробежал по коже, и содрогнулся. Он встал, накинул пиджак. Старик по-прежнему сидел в кресле и не отрываясь смотрел в одну точку. Митя тронул его за плечо.
— Ты уходишь, Митя? Почему?
— Не могу их выносить. Сейчас я начну бить эти морды.
— Да, да, — в такт Митиным мыслям сказал старик, — не удалось нам поговорить наедине. Не так я представлял себе свои последние дни…
— Дом-то старый, — неожиданно сказал Митя. — Наверное, скоро его сломают.
— И музыка чудная, — тихо вымолвил старик, — когда я был молодым, такой музыки не было.
— Я ненадолго, пойду пройдусь, — сказал Митя. — Я не прощаюсь.
Старик крепко сжал его руку.
— Ты не забывай меня, Митя…
— Проклятие на всех нас лежит, — сказал Митя, — а за что — не знаю!
Словно издалека донесся гитарный перебор, и хриплый женский голос вывел:
— Эх, раз, еще раз, еще много-много раз…
Когда Митя вернулся, старик все так же сидел у стола и смотрел на подоконник, по которому гуляли голуби. В комнате никого не было, кругом валялись окурки и пустые бутылки, пахло застоявшейся пищей и табаком.