Старик не боялся людей, и, может быть, поэтому, они все время наказывали его, порой бессознательно, порой намеренно. Старик не столько верил им, сколько спасался от одиночества, и люди чувствовали это. И все же часто они уходили раньше времени, особенно когда в доме не было водки и говорить было не о чем…
Он сидел, высокий, так и не сгорбившийся с возрастом человек, на своем обычном месте возле старого стола. И каждый день Митя наблюдал одну и ту же картину. Вот, например, вчера. На сломанном диване возлежал один из царственных молодых, свесив худые ноги в ярких клетчатых носках.
— Последнее время почти совсем оглох, не слышу, о чем разговор ведется…
— И не слушай, и не слушай, — передразнил его парень с узкими рыбьими глазами.
— О чем это он? — переспросил старик у Мити.
— Да так, всякую ерунду порет, можно и не слушать.
Парень, лежащий на диване, приподнялся и вяло произнес:
— А ты чего ему поддакиваешь, сегодня ведь не суббота?
— Молчи, — ответил Митя, — а то я тебя сейчас выучу. Ведь на человека не похож, даже жрать и то не умеешь. Чавкаешь, как свинья.
— Подумаешь, все так едят.
— Метр, может ты бабу хочешь?
— Ха-ха-ха, — взревели ребята.
Старик не расслышал.
— Шутят они, все шутят да шутят, — буркнул Митя.
— Все они шутники, ходят ко мне обувь чистить, поддать да с бабой поваляться. И какие к черту из вас люди получатся?
И все же он любит этих молодых. Недавно вымаливал у Генки порошки от головной боли, а получил порцию слабительного! Ох и хохмы проделывали с ним ребята! Однажды сперли на Серпуховке, у метро, новогоднюю елку.
— Ну, метр, — радостно гогоча и перебивая друг друга, кричали ребята, с трудом втащив елку на шестой этаж. — Хороший подарок мы тебе купили? Мы и игрушки принесли.
Старик поначалу обрадовался. Но на пирушке, ласково называемой поддавоном, узнав, что елка краденая, насмерть перепугался. А на другое утро изрубил елку на куски и потихоньку вынес во двор, на помойку, чтобы никто не видел.
— Что же они со мной делают, сукины дети, а, Митя? Я им верю, а от них только беда одна.
— Чего ты боишься? — говорили ребята. — Ну какая тебе от нас беда может быть?
— Ты поддать хочешь сегодня? — спрашивал Юрка. — Тогда гони деньги.
Выпить старик хотел всегда. Появлялась водка, и воцарялось шумное веселье. Горланили блатные песни. Стихи ребят не интересовали. Правда, иногда, совсем уже впав в гульбу, они просили:
— Прочти, метр, «Оленя», а?
Старик обычно отказывался, но потом сдавался. И тогда в комнате звучал его надрывный резкий голос:
Нередко в доме бывали женщины, такие же случайные и чужие, как и большинство приходящих сюда людей. Почему они появлялись здесь? Чтобы поделиться своими печалями? Они были приблудшими душами, как тот пьяный актер, которого Виталик как-то встретил в магазине и привел в дом старика. Актер что-то фальшиво декламировал:
Потом актер свалился на диван и тут же уснул. А утром, хмурый и обеспокоенный, пытался занять деньги. Но ему не дали, и он удалился, согнувшись.
— Жить хочется, — неожиданно сказал старик.
— А зачем тебе жить-то? — полюбопытствовал Генка.
— Э, хреновина, — поморщился старик, — каждый думает только о себе!
— Чего ты, метр, за жизнь цепляешься? — снова спросил Генка. — Мы до твоих лет не доживем.
— А тебе зачем это? Тебя только на баб да на водку и хватает. А еще чего ты хочешь?
И старик снова сел на свое излюбленное место возле стола. Давно умерла его жена, но все еще тяжела боль утраты. Нет больше этой спокойной и ласковой женщины, которую он звал «мама». Она всегда, сколько помнит Митя, сидела напротив него и вязала, а на коленях ее лежал кот. Все это в прошлом.