Седой скривился от боли.
— Ты, Седой, между прочим, тоже случайно, у этой самой Алины сейчас находишься. Ладно, отдыхай, сейчас она тебя перевяжет. Поспишь немного, а потом решим, что дальше делать…
Ночь, словно успокоившись, приняла на себя мягкий серый покров. Поудобнее устроившись в кресле, Митя стал засыпать. Последнее, что он увидел перед тем, как заснуть, было мерное мигание фонаря за окном и слегка покачивающее ветвями дерево. И пришел к нему сон, будто бежит он по глубокому рыхлому снегу куда-то, а убежать не может. И гонятся за ним, а кто, он и разобрать не в силах, какие-то темные пятна. И не страх его гонит, а просто желание избавиться от этих черных пятен позади. А они уже настигают, догоняют его. И когда расстояние предельно сокращается, Митя видит оскаленные смеющиеся лица. И не пятна это, а чудовища. Они машут руками, тычут пальцами, прямо на него указуя, а чего от него хотят — он и не знает. И снова в нем нет страха, а одно только любопытство…
Сон прервался, Митя открыл глаза, взглянул на окно и снова провалился в пучину сна. И в нем, в этом другом сне было: …усатый толстый мужик в баре говорит своему соседу, поднимающему стакан с водкой:
— Отдохни!
— От чего? — спрашивает тот. — От водки, что ли?
— От жизни! — отвечает усатый и усмехается.
Сон как бы зафиксировал какой-то момент его жизни, непонятно почему отразившийся в Митином сознании. И вот уже новый сон овладел Митей: перед ним вдруг возникла старуха, размахивающая руками. Она держалась за голову и все время повторяла:
— Ах, как голова болит… Еле «скорую» вызвала… Не до тебя мне, Митя… Никаких разговоров… Потом… Потом…
Митя окончательно проснулся и взглянул на часы. Стрелки показывали пять часов утра. За окном синело. Что-то преломилось в Митиной душе, зазвучала музыка, и он явственно услышал:
Взгляд Мити снова упал на подоконник, и он увидел букет сирени, стоящий в вазе. Она сверкала и переливалась в первых солнечных лучах, хлынувших в комнату.
— Тебя Седой зовет, — раздался голос Алины.
— Проснулся он? — спросил Митя.
— Да, хочет что-то сказать. Сходи к нему.
Митя вышел в соседнюю комнату. Седой полулежал, облокотившись на подушку. Плечо его было перебинтовано.
— Ну как? — спросил Митя.
— Нормально. Скоро уходить отсюда надо, здесь опасно.
Митя кивнул.
— Ты вот что, Митя, пока возьми деньги. Они в моем дипломате. Отдай их своим цыганам. Там большие бабки. Я их оставил в камере хранения на Курском вокзале. Шифр на бумажке записан.
И Седой достал из-под подушки клочок бумаги с какими-то каракулями.
— Надо покончить с этим делом. Пусть они отстанут. У нас теперь и других забот хватит. А еще найди Костолома и скажи ему, чтобы он отсиживался на даче у своей марухи, он знает где. Там я его и отыщу. Пока что он на чердаке скрывается. Помнишь то место, где мы когда-то в карты рубились?
И снова Митя кивнул в знак того, что он все понял и сделает так, как велит ему Седой.
— Пацана этого, которого менты взяли, расколют, точно знаю. Его так обработают, что он нас заложит с потрохами. Надо отсидеться неделю в тихом месте и уехать из Москвы. Будь осторожным, Митя. Жизнь на карту поставлена. Вместе уедем, а когда все утихнет, вернемся. А пока что мы должны быть вместе.
— Не получится, Седой, — тихо сказал Митя. — Все, что ты просишь, я сделаю, а с тобой не поеду. Есть у меня в городе проблемы.
— Шутишь? — переспросил Седой. — В тюрьму захотел?
— Я для тебя все сделаю, — ответил Митя, — но жизнь мою не забирай, своя у меня дорога.
— Что задумал? Эта шалава, конечно, ведет себя правильно и помощь оказала, но ты ей не верь. Сам знаешь, что вера иногда кровью оборачивается.
— Она другая, — возразил Митя.
— Вот-вот, — кивнул Седой, — ты и раньше так думал, а что получилось?
— Не могу в пустоте оставаться, — тихо сказал Митя. — Ты уж меня прости, Седой, может, я что-то и не так делаю, но попробовать хочу, может быть, в последний раз. Была у меня задумка, когда все это случилось, никому больше не верить, но сердце подсказывает — не прожить одному. Да и обстоятельства складываются так, что мне кто-нибудь да помогает. Выходит так.