Песня резко оборвалась. Послышалась гортанная цыганская речь. И словно пелена спала с Митиных глаз. Он увидел острые углы цыганских палаток, будто бы нацеленные в небо, и стаю смуглых детей, бежавших навстречу гостю.
— Что, морэ, — сказал Тари, — заслушался? Погоди немного, это еще только начало. Вот когда по-настоящему петь станут, тогда и поймешь, что такое — рома. Ты, братец мой, пришел к нам случайно, кое-что душа твоя постигла, но многого ты еще не знаешь. Поживи среди нас, может, и совсем уходить не захочешь.
— Я бы и не ушел, — улыбнулся Митя, — но дел много, сам знаешь. Да и не полевой я человек, городской. А к вам привыкнуть надо.
— Привыкнуть ко всему можно, — ответил Тари, — было бы желание. Хотел тебя спросить: что ты так к Седому привязан?
— Это давняя история, — ответил Митя, — долго рассказывать…
— А куда нам с тобой спешить? — хитро прищурился Тари. — Поживем, побеседуем, может, и узнаем чего?
И снова Митя улыбнулся ему в ответ. Уж больно нравился ему этот цыган!
Было в нем что-то необычайно располагающее, внушавшее доверие.
Навстречу им шел барон. Шел неторопливо, степенно, как и полагается вожаку. В нескольких шагах от приехавших он остановился и посмотрел на Тари, который почтительно склонил голову в знак приветствия.
— Добрый день, — поздоровался Митя.
— Здравствуй, гаджё, — ответил барон.
И то, что несмотря на знакомство Мити с цыганами, барон назвал его чужим, неприятно поразило Митю, сразу очертив барьер между ним и цыганами. Душой он понимал, что они, конечно, не могут признать его своим, но не думал, что будут так открыто подчеркивать дистанцию.
Барон заговорил с Тари по-цыгански. Митя понимал только отдельные слова, знакомые ему из общения с городскими цыганами. Но одну фразу ему удалось перевести полностью: «Что он здесь хочет?» Тари ответил, и глаза барона постепенно теплели.
— Он побудет среди нас немного, дадо? — нерешительно спросил Тари.
— Пускай поживет, — кивнул барон и пошел обратно.
Цыгане окружили Тари и Митю.
— Что долго не было? — обратился к Тари Яно.
— Чудак ты, Яно, будто не знаешь, что меня в Москву посылали. Дела там были, — ответил Тари.
— Знаю, какие дела, — кивнул Яно, — за гаджё присматривал. А зачем привез его на палатки?
— Он гость, и ты это оставь. Барон лучше тебя распорядится.
— А жизнь Бамбая? А друг его Седой? — продолжал Яно.
— Хассиям! — вскричал Тари, — про все знаешь, ничего утаить невозможно.
— От рома нет секретов, — ответил Яно. — Придется ему перед крисом ответ держать.
— Ты, Яно, — продолжал Тари, — большим человеком стал и за многих говоришь. Понравится ли это барону?
— Что барон? Он закона цыганского не нарушит. А смерть нашего брата — дело непростое.
— Митя никого из наших не убивал. Он защищал их. И Бамбая от смерти спас. И потом, Яно, те, городские, они разве считаются нашими? Или ты не знаешь, что уголовных мы не любим?
— Брось, — возразил ему Яно, — жизнь любого цыгана дороже монет золотых, кто бы он ни был. Дела его — одно, а жизнь — другое.
— Как старик говоришь. У кого научился? Слышу в твоих словах голос Саввы.
— А что, разве Савва дурное скажет?
— Нет, конечно, но Савва может ошибаться. И ты Савву с бароном не сталкивай.
Митя слушал этот разговор и понимал, что в недобрый час приехал он в табор.
— Я, парень, — вмешался Митя, — не хочу тебя подставлять, уйду я.