— Чувства никуда не делись, — ответил ему барон, — просто времена другие. Чувства в глубину загнали, их не углядишь и наружу не вытащишь. Скрытными все стали, себе на уме, свою телегу тащат, а других замечать не хотят. Ты вот что, Хулай, ты в деревне оседло живешь, хозяин крепкий, не приютишь одного человека? Не цыган он, городской, наш гость.
— Что ж в таборе-то его не держишь? Али боишься чего, может, грех за ним какой есть? Так мы ж людей никому не отдаем.
— Угадал ты, старик, ищут его. Власти ищут и первым делом в табор придут, а у тебя не догадаются искать.
— Ладно, пусть побудет. А что он натворил?
— Продала его баба. Изменила ему с его другом. Он руки в крови умыл.
— Это правильно, это дело. Пусть у меня поживет. Не возражаю. Да и ты побыл бы, погостил. Мы рады будем.
— В табор вернусь, там разброд. Савва мутит. — Немного помолчав, барон усмехнулся. — Уж больно занятно ты мне про графа рассказал…
И они двинулись в разные стороны: барон пошел к лесу, а Хулай отправился домой.
В ту же ночь к нему пришел Митя.
Хулай принял его как человека, которого он давно уже ждет, и сразу же предложил присесть к столу. Некоторое время они молчали, словно бы приглядываясь друг к другу, потом Хулай спросил Митю:
— Не жалеешь о том, что сделал?
И ему, как и Кольке Рыжему, Митя сказал о том, что не хотел никого убивать и что жизнь его из-за этого поломалась. Старик не стал осуждать или одобрять то, что он сделал, только сказал тихо:
— Ты, братец ты мой, сердцем отойди, но ненависть в себе не таскай. Слышал я, что ты в городе с блатными цыганами связался? А? Как это понимать?
— Так вышло, — ответил Митя. — Случайно все это.
— Случайно-то случайно, но ведь там, кажется, твой друг замешан?
И снова Митя поразился тому, что все цыгане, и таборные, и оседлые, уже знают о какой-то части его жизни. Удивил его и интерес, с каким цыгане воспринимают судьбу вроде бы чужого для них человека, но Митя и сейчас не стал задавать никаких вопросов.
— Вот что, морэ, — сказал Хулай, — я с Ружей поговорю, а она у Рубинты спросит, как тебе жизнь поворачивать…
Словно вспышка молнии пронзила Митину душу, и он вспомнил, что было тогда, в далекой юности, и что сейчас так неожиданно выплыло на свет из глубины…
Вечера были не похожи один на другой, и город менял свои очертания, но все же вечер оставался вечером, а город — его городом, сколько бы чужих ни бродило в нем.
Умолк людской водоворот на извилистой, узкой улице, погасли солнечные пятна на чайном домике, и вечер начал разрисовывать темными карандашами все, что попадалось ему под руку.
Усталые за хлопотливый день троллейбусы недовольно фыркали, принимая каждого нового пассажира. Они несли свои пятнистые тела на изогнутую арку Каменного моста, величественно появлялись на середине и мгновенно исчезали внизу, вливаясь в необозримое стадо своих металлических собратьев…
Когда Митя вышел в город, тот уже был надежно укрыт темным покрывалом ночи. Вспышки золотых огней разливались то там, то здесь. Неожиданно всеми цветами радуги засверкал, отражаясь в Москва-реке, семицветный огонь. Сменяя друг друга, вздымались в небо цветные каскады воды на Болотной площади. Красный, зеленый, желтый ливни пробивались сквозь темнеющую зелень деревьев и гасли, чтобы через мгновение возникнуть.
Митя шел через горбатое тело моста к темным аллеям Александровского сада, где, свесив головы на решетчатые ограждения, понуро стояли одинокие фонари. Их тонкие шеи издалека были совершенно незаметны, поэтому казалось, что светлые круги висят в воздухе. Они напоминали фиалки в уснувшем лесу, только лес этот был каменным, застывшим. Сквозь шум и круговерть города пробивался странный мотив, и непонятно было, откуда он возник: то ли извне, то ли из Митиной души.