— Понял, понял, — закивал в ответ Митя и, не глядя на парня, сидящего на табуретке, крикнул ему: — Выметайся!
Но тот медлил. Он резко наклонился, и над головой Мити вдруг мелькнул нож. Он врезался в притолоку двери и, задрожав, стал раскачиваться.
— Ах ты паразит, — крикнул Митя и кинулся к парню, но тот схватил табуретку и швырнул ее. Увернувшись, Митя подскочил сбоку и ударил парня рукоятью ножа, выхваченного из кармана, по голове. Парень упал.
— Уф, — вздохнула Рубинта, — а я думала, он тебя прикончит. Это же Щеголь — гроза!
Митя рассмеялся. Парень так не вязался с его представлением о щеголях, что стало смешно. Рубинта подошла заученной профессиональной походкой и распахнула халат, который успела надеть на себя, но Митя отодвинул ее в сторону:
— Поговорим…
Он посмотрел на нее и увидел, что Карповна была права. Высокая и полная грудь Рубинты была татуирована, так же, как живот и бедра. Так вот почему ее называли «колотой».
Рубинта опустилась на ковер и стала рассказывать.
— Мне было двенадцать, когда меня изнасиловал Князь с Птичьего. Отец до полусмерти избил меня, и я ушла из дома. Но Князя тронуть побоялись. «В законе» он. За ним — сила. Воры. Хотела я повеситься, но Князь нашел меня и снова изнасиловал. Потом послал к другому. Так началось все это… Я подумала, что лучше быть с одним, и стала жить с Князем. Он-то, по крайней мере, царил на Птичьем. Вот он и приспособил меня к «настоящему делу»… И я стала «работать»…
Рубинта говорила о ночных набегах на магазины, о том, как ее подсылали к директорам, и о многом другом.
— …Но всему приходит конец, и вот — колония для малолетних, потом тюрьма, пить научили… Сейчас опять Князь командует, все заново.
— Больше тебя никто не тронет, — сказал Митя, и Рубинта рассмеялась.
— Кто же меня защитит? Уж не ты ли, пацан?
— Я. А если тебе меня не хватит, наши урки помогут. А пока я поживу здесь.
— Одурел ты, пацан. Пришьют тебя!
Но Митю не тронули, и это было странно. Может, знали о его дружбе с Седым и Жиганом, а может, пришелся он по вкусу блатным? Кто знает? И даже Щеголя ему простили.
Любви к Рубинте у Мити не было, только дикая щемящая жалость, словно к удивительному, рано распустившемуся цветку, который быстро стал увядать. А еще у него была надежда на то, что удастся вырвать Рубинту из этого ада…
Но надо было заниматься делами, жизнь не стояла на месте. И вот в один из вечеров, возвращаясь к Рубинте, Митя еще издалека увидел толпу, стоящую перед деревянной развалиной. Навстречу ему выбежала Карповна.
— Скорее, скорее, беда! — кричала она.
— Что случилось? — тревожно спросил Митя.
— Беда, беда, — только и повторяла она.
— В чем дело? — крикнул Митя.
У ворот стояла машина «скорой помощи». Два санитара несли носилки. Митя ринулся к ним и увидел на белом пятне подушки окровавленное лицо Рубинты. Она была еще в сознании.
— Кто тебя?
— Не надо об этом. Все настоящее — не вечно. Ты, Митя, добрый, ты научил меня любить!.. Блатные мне говорили: «Повезло тебе, цыгануха, странный человек к тебе пришел…»
И она заплакала. Митя наклонился над ней и стал исступленно целовать мокрые от слез глаза Рубинты. Ее внесли в машину. Позже Митя увидел, как из дома вывели Щеголя. Он был в наручниках и шел, низко опустив голову. Поравнявшись с Митей, Щеголь с ненавистью взглянул на него и прошептал:
— Все из-за тебя, гнида. Была она проституткой, проституткой бы и осталась. Принесла тебя нелегкая на нашу голову. Не успел я тебя пришить, каюсь…
Митя бросился на Щеголя и ударил его, тот упал на колени. С трудом оторвали Митю от Щеголя и отбросили в сторону…
«А потом Рубинта умерла, а Щеголя расстреляли… Нет, не может быть?! Кто-то из толпы назвал это имя… По-моему, я видел ее лицо? Оно мелькнуло в толпе… Может, Рубинта жива? Есть же вторая жизнь?»
Снова возникло перед ним лицо Рубинты и зазвучал ее голос:
— Ты научил меня любить!
— Вот она — щедрость жизни! Одну — я не любил и пытался спасти, но не сумел, а вторую — любил, и она меня предала, а я…
Он оборвал себя на полуслове.
— Расплачиваюсь за жизнь, — с трудом договорил Митя. — Жизнь — дьявольское царство. Лезу туда, там интересно, но опасно. А кому охота рисковать? Почему же я не могу иначе?..
— Пусть Ружа у Рубинты спросит… — послышался голос.
И Митя очнулся от воспоминаний…
…И вдруг оживление наступило среди цыган. Они о чем-то переговаривались, указывая на тропинку, идущую из глубины леса. Там возникла сначала еле заметная, а потом все более и более отчетливая женская фигура с ребенком на руках.